#14. Современность


Александр Дугин
От первых традиционалистов к концу времен

Традиционализм vs Традиция

Я хотел бы начать тему с вопроса, не имеющего отношения ни к Еноху Омраченному, ни к другому Еноху, о котором также в нашей сегодняшней лекции пойдет речь. В скором времени на русском языке будет опубликована книга Марка Седжвига «Against modern world». Сам автор недавно приезжал в Москву, подарил мне ее, а также рассказал о своих дальнейших планах. По прочтении этой книги, можно, пожалуй, сказать, что это лучшая книга о традиционализме, которую я когда-либо вообще читал.

Что же такое «Against modern world» и каков ее основной концепт? Это краткая история традиционализма в ХХ веке, где автор делает, на мой взгляд, весьма неожиданное заключение.

Начинает он с того, что движение традиционализма является одним из наиболее влиятельных интеллектуальных явлений ХХ века. Прямолинейные инициативы традиционалистов в ХХ веке были, как правило, неуспешными, и задачи, которые они перед собой ставили (Генон — по образованию традиционной элиты Запада; Эвола — по созданию и возрождению новой «средневековой Империи»; Шуон — по пронизыванию западного общества тайной сетью «мариамия» — псевдо-суфийских орденов алавитского направления, сдобренных индейскими плясками голышом, экологически украшенными самим Шуоном экзотическими обрядами; Нае Ионеску и Мирча Элиаде рассчитывали на приход к власти «Железной гвардии» Кодряну) были провалены. Политические программы не удались. А вот интеллектуальные программы, — как пишет Марк Седжвиг, — удались практически все.

Он утверждает, что традиционалисты к концу ХХ века фундаментально аффектировали саму парадигму мышления и оказались наиболее влиятельными, затребованными, интересными, фасцинативными и продуктивными авторами на всём интеллектуальном пейзаже. Новые левые, гуманисты, даже консерваторы первой половины ХХ века исчезли, их больше никто не читает. А книги Эволы стоят на всех интеллектуальных полках европейских магазинов и постепенно проникают в Америку, где начинается бум на Эволу. ХХ век перемолол интеллектуально всё, кроме традиционалистов, поскольку они были настолько ультрамаргиналами, странными и атипичными авторами и личностями, что, казалось, критиковать их или просто знать о них — совершенно излишне; стало быть, их просто никто не читал. И настал такой момент, когда знали всё, кроме них.

Современный интеллектуализм таков, что познанное тут же перестает быть интересным. Тут, кстати, стоит вспомнить Ницше, смеявшегося над фразой «Познай самого себя». Как только мы познаем что-то, нам это что-то надоедает, проницательно заметил Ницше и задался вопросом: неужели мы так себе надоели, что готовы «познать себя и отбросить в сторону»?

ХХ век познал всё, кроме традиционализма и, соответственно, традиционализм, сам собой и вопреки всему, оказался в какой-то момент в центре внимания. Это было единственное, что оставалось не познанным, не расшифрованным, не осмысленным, а поэтому его влияние на всем протяжении ХХ века росло, а к началу XXI века стало одним из главных в интеллектуальной жизни современного мира.

Причем Марк Седжвиг это доказывает, ссылаясь в том числе и на опыт России, приводя разные биографические подробности, связанные с нами. Мне кажется, это убедительно. Сам Седжвик – человек уравновешенный, беспристрастный, не ангажированный, живет в Каире, по происхождению он англичанин, профессор, академический ученый.

Второй аспект книги Марка Седжвига «Against modern world», который меня особенно заинтересовал, связан с его утверждением, что традиционализм и Традиция — различные вещи. В начале своей книги он рассказывает, в какой среде и как формировался традиционализм.

Одной из первых в Европе приняла ислам некая Изабель Эберхардт (русская по происхождению – «Тимофеевская» по отцу). Она более того получила посвящение в суфизм течения Кадырийя и Рахманийя от алжирской женщины шейха Зейнаб бинт Мухаммед ибн Касым. Она переехала в Алжир из Швейцарии, где воспитывалась. Она страшно пила, курила гашиш, наряжалась в мужскую одежду и спала со всеми подряд. Причем не оставила этих привычек и после принятия ислама и посвящения в суфизм. Погибла она совсем молодой от наводнения в 27 лет, но перед смертью она уже потеряла все зубы, страдала малярией и, вероятно, сифилисом. Так начинался европейский суфизм и, соответственно, традиционализм. Седжвиг в своей книге, рассказывая о Изабель Эберхардт смущенно задается вопросом: как к такому женскому «суфию» относились традиционные алжирские мусульмане, поскольку ее жизненный стиль не только даже отдаленно не напоминал шариат, но шокировал даже свободолюбивую французскую колонию. Видимо, скромно пишет Седжвиг, другая женщина-суфий – Зейнаб бинт Мухаммед ибн Касым, дочь крупнейшего алжирского суфийского шейха, которая и посвятила Изабель в орден, знала многие тайны человеческого сердца и имела к нему ключи.

Почти в это же самое время интерес к суфизму был подхвачен не менее экстравагантным, нищим и сумасбродным шведским художником анархистом, борцом за права животных и защитником феминизма Иваном (Иоганном Густавом) Агели, который увидел ибн Араби во сне, принял ислам в Каире, умудрился получить суфийскую инвеституру и стал, позже, посвятителем самого Генона. Агели погиб в Испании, его сбило поездом, когда он (видимо, пьяным) он шарахался по железной дороге. Оцените: основатель европейского ислама – сильно пьющий художник-постимпрессионист, часто изображавший обнаженную натуру (это в исламе, где не просто алкоголь и ню категорически запрещены, но сама живопись рассматривается как «харам» – нечистое и неприемлемое явление). Сам факт, что такой, кстати, гениальный и очень обаятельный персонаж является вдохновителем современного европейского традиционализма, очень показателен.

Третий европеец суфий был и вовсе диким человеком – Рудольфом Глауэром, более известным как основатель легендарного «Общества Туле» барон фон Зебботендорф. Он был посвящен в турецкий суфийский орден бекташи. Профинансировав создание Национал-социалистической Рабочей партии Германии в Баварии, фон Зебботендорф, язычник, ариософ и расист, вновь вернулся в Турцию, где и утонул в день окончания Второй мировой войны в Босфорском проливе.

Далее Седжвиг говорит, что Генон арабского языка, видимо, толком не знал, а посвятили его в этой среде в промежутке между какими-то живописными постимпрессинистскими возлияниями или эротическими обнаженными танцами подруги Генона Валентины де Сэн-Пуан, баллерины-футуристки, использовавшей в своих шокирующих тогдашнюю публику ню-перформансах «много ладана для создания сакральной атмосферы» (как писали тогда газеты). Однако Генон фундаментально оценил это инициатическое причастие, поскольку он серьезно изменился. В частности, Седжвиг говорит, что до этого Генон был человеком весьма специфическим, страдавшим мягкой формой паранойи. Всю жизнь он боялся, что на него нашлют порчу, и подозревал в этом даже католиков-томистов. На одном семинаре «Politica Hermetica» в Сорбонне я слушал доклад, убедительно доказывавший, что Генон страдал «паранойей» и манией преследования в строй (клинической) форме.

Интересно, что заканчивал Генон последний день исламского поста Рамадан, обычно выпивая чашку кофе и выкуривая сигаретку. Иными словами, традиционализм не есть Традиция.

Дальше Седжвиг пишет, что Традиция (в лице классического ислама или католической церкви) традиционализм в принципе не принимала, весь исламский мир «в гробу видал» Генона с его экстравагантными гипотезами, индуизмом и «масонством». Католическая же церковь воспринимала традиционализм просто как оккультистские экстравагантные фокусы. Стало быть, традиционализм есть нечто совершенно иное, нежели Традиция. А в Индии или Китае об этих люди, несмотря на их индуистские и даосские «инициации» вообще никто не слышал. Если вспомнить о том, как менялся женами другой традиционалист Ананда Кумарасвами с Кроули (в магических целях и чтобы повесить на Кроули экономическое бремя содержания и продвижения в арт-кругах своей супруги и претенциозной артистки) картина становится совсем гротескной…

Если экстраполировать замечания Седжвига, с симпатией в целом относящегося с традиционализму, на нынешнюю ситуацию, можно сделать очень важный вывод. Но совсем не тот, который делает сам Генон в главе «Царства количества и знаков времени» – «Традиция и традиционализм», полагая, что традиционалисты – это только те, кто только намерены прийти к Традиции, но дойдут ли они, это не гарантировано. Я предлагаю посмотреть на вещи строго противоположным образом. Традиционализм интереснее и важнее, чем Традиция.

В поисках Юкста

В одном русском тексте, в переводе Делеза и Гваттари «Антиэдип» какие-то леваки, которые лет пятнадцать назад нас смели упрекать в том, что дискурс неоконсерваторов не достаточно европейский, ввели такое интересное словосочетание как «позиция Юкста». Я до сих пор убежден, что «позиция Юкста» – это какая-то очень заманчивая и ревелятивная вещь. На самом деле, эти придурки так перевели обычное французское слово juxtaposition, т. е. «суперпозиция», то есть «наложение одного на другое». Вот эта «позиция Юкста» – не просто очень удачный термин для наложения одного непереваренного на другое неотрефлексированное, но и идеально подходит для описания сущности археомодерна. Потому что это и есть кривое и неосознаваемое наложение двух взаимоисключающих конфликтующих матриц, двух парадигм – модерна на архаизм (на премодерн). Но обратите внимание, как здесь работает специфически русская талантливая находчивость, когда, не зная слова «juxtaposition» (или поленившись заглянуть в словарь), не долго думая, переводчики посчитали, что это «juxta», наверное, фамилия. Юкст, скорее всего теоретик структурной лингвистики. С простой и незамысловатой фамилией – Юкст.

История с «juxtaposition» не только точно описывает, что такое наложение парадигмы модерна на парадигму премодерна, но еще и показывает, как работает сознание археомодерна (в данном случае русского переводчика). Археомодерн берет слово «juxtaposition» как нечто цельное (холистское) и интуитивно понятное. А если есть какое-то логическое несоответствие, то на помощь приходит никому не известный доселе Юкст. С точки зрения модерна (переводчика как субъекта), слово «juxtaposition» состоит из двух частей: из приставки «juxta», что означает на, сверх, сквозь, и корня «position», от французского «poser», латинского «ponere» , «класть», что означает «позиция», «положение». Если субъект модерна не знает ни слова «position» или приставки «juxta», он лезет в словарь, если он не лезет в словарь или у него нет словаря, то он честно признается: «я не знаю, с чем я имею дело», «темное место». А вот что делает переводчик археомодерна, он говорит: «Ага, понятно, это Юкст!» И вместо того, чтобы спросить «Маш, а ты знаешь, кто такой Юкст?», археомодернист говорит в сердце своем: «Да это и так всем понятно, буду спрашивать, еще идиотом посчитают…» То есть, «Юкст» появляется не из дискурса модерна. Эти люди еще «Антиэдипа» переводят! Представляете? Вы представляете, как все в целом переведено, если споткнулись не просто на простейшей идее – на простейшем слове… Какова вообще ценность перевода постмодернистских текстов… «Антиэдип» – это классика постмодерна – и если русский перевод начинается с этого замечательного Юкста. Так действует археомодерн.

И это не специально, это не панк, это не юмор, это просто само написало, а потом само прочитало, само издало, а потом само выучило. На каком-то этапе, Юкст получает самостоятельное автономное существование. Возможно это в модерне? Нет, потому что наделен волей и разумом, он может лгать, он может придумать Юкста, но это работа воли и разума, а так, чтобы Юкст появился сам – это уже не субъект, здесь работают другие колеса. Здесь в дело вступает глубинная архаика, которая искренне не понимает вообще самого существования модерна. То есть это архаика, которая, даже оперируя модерном и постмодерном, принципиально не удосуживается верифицировать в сфере рациональных методологий и волевых практик ни одно из своих высказываний.

Будет ли это?

Это будет обязательно, так как в общих чертах такой сценарий записан в священных текстах человечества, с одной стороны, а с другой, современная социология, культурология, философия, аналитическая психология на своих языках и в своих терминологиях подходят к более или менее сходной картине. Будет непременно и именно то, что описано. Но весь вопрос когда точно?

Каждый сбой в истории цивилизации, каждая великая война, стихийная катастрофа, кровавая революция и бешеный цикл культурного, политического, социального, экономического и технологичсекого развития потенциально могут стать крахом социального логоса, который явно и довольно давно достиг своей насыщенности, прошел основные этапы своего пути – то есть этот социальный логос уже «родился, женился и… умер». Ко времени Ницше это стало очевидно. Хайдеггер и Шпенглер, шире большинство консервативных революционеров Германии 20-30-х, годов жили исключительно в этом ощущении конца.

На этой волне делалась и русская революция – по крайней мере, как ее понимали поэты, философы и люди искусства Серебрянного века (только они-то все и понимали правильно). Предложение пролетариату осознать себя как классовую идентичность (особенно в 20 годы), литература А.Платонова, поэзия Маяковского, Клюева, Блока уже предвосхищали постантрпологические движения развоплощенных, разчеловеченных энергий. Русь-София Блока – Анима. Клюев вообще подробно описал географию коллективного бессознательного со скрупулезностью немецкого зоолога или землемера. Маяковский создал поэтическую онтологию классового существа. Платонов объяснил, как бытие живет и работает сквозь светлые коммуны – его герои едят землю (персонаж «Чевенгура», называвший себя «Богом»), перевоплощаются в Достоевского, упоительно и сладострастно бредят наяву Розой Люксембург и мировой революцией.

Если заглянуть поглубже в историю – то что переживала Русь в эпоху раскола, а Европа во время Реформации, вполне можно было отнести к тому же разряду – мир кончался, социальный логос трещал и валился, из-под глыб выползали гигантские фигуры неукрощенного подсознания.

Репетиций нынешнего кризиса было не мало, и культурно человечество к этому готово. То надувательство, которое мы называем «современностью» с его химерами и пустяками рано или поздно должно было кончится. Поэтому все будет, и будет скоро, и будет именно так. Правда, как мы не описали, потому что видим все открытым и готовимся в этом участвовать.

И все же есть вероятность, что этот лопнувший пузырь был не последним (а, к примеру, предпоследним). Хайдеггер метафизически удивлялся – «мы живем вплотную к точке полночи, нет, кажется, еще нет, всегда это вечное «еще нет»…

Но сколько бы ни срывались ожидания скорой развязки, это не значит, что ее не будет никогда. Она может затянуться, но посмотрите вокруг – все испополнено ее знаками. Может быть, еще раз отложится – пронесет, и эта мразь снова завеселится и зашевелится, почувствовав, что и на этот раз «все еще нет…». Допускаю, а вот может и не отложится.

Да хоть бы и отложилась, надо жить – уже сейчас жить – только так, что не отложится. И вот тогда, когда будем жить по-настоящему, в упор к постантрпологической развязке, в ней самой, пусть, предвосхищая события, тогда-то все и произойдет.

Будет, обязательно будет.

Фрагменты лекций Нового университета "Енох омраченный", "Археомодерн" и "Постантропология. Апокалипсис Юнга", опублико-ванных в книге "Радикальный субъект и его дубль", Евразийское движение, 2009.