#14. Современность


Вадим Климов
Нос и его художники

We sleep, we dream,
with no time in between.

Laibach

* Краткое содержание

0. Краткое содержание
1. Опровержение
2. Мастерская Художника
3. Бегство от номера
4. Испорченный нос
5. Tourte
6. …но ты этого не сделал
7. Таблицы Брадиса
8. Математическое опровержение отцовства
9. Совсем как труп
10. 5,7 промилле
11. Секретарь как проблема
12. Нос после носа
13. Незнакомцы

* Опровержение

Елене позвонили. Она занималась рутинной работой, требующей предельной сосредоточенности, но все равно взяла трубку.

– Алло.

– Алло.

– Алло, Лена?

– Да, это я.

– Очень хорошо. Я хочу, чтобы ты приехала. Я сейчас на Курской.

– На Курской? А кто это звонит? Вообще-то я занята. Может быть, вечером?.. Или даже завтра?..

– Это Вадим.

– Ах, Вадим. Ты на Курской? Что-то случилось?

– Я хочу, чтобы ты приехала прямо сейчас.

– Хорошо.

Елена вышла из метро, огляделась. Где, интересно, его искать? Она обошла все выходы, кроме, разве что, одного – на улицу Казакова. Туда девушка не захотела идти: длинная мерзкая кишка вокзального коридора с пьяными бездомными… Скорее всего, Вадим ждет ее где-то в другом месте.

Елена снова прошла мимо Курского вокзала и приблизилась к Садовому кольцу настолько, что заметила Вадима. Он выглядел встревоженным и бегал вдоль дороги, переругиваясь с водителями.

Девушке пришлось поймать молодого человека за руку, потому что тот не обращал внимания на ее реплики.

– Вадим.

Вадим поднял глаза, внимательно всмотрелся в ее лицо.

– Наконец-то, – с облегчением сказал он.

– Я приехала. А ты обещал объяснить, что случилось.

– Что случилось? – Молодой человек потеребил кончик носа. – У Веры родился ребенок… Несколько детей… Ты ведь помнишь, что она беременна?.. Тебе показывали… Так вот, у нее родились эти ужасные дети. И теперь они хотят…

Пронесшийся мотоцикл заглушил последние слова.

– Кто – они?

Вадим с недоумением посмотрел на собеседницу.

– Вера и ее дочери… Ты можешь мне помочь?

– Как тебе можно помочь?

– Нужно дать опровержение в газете. Тогда они отстанут.

Молодой человек достал из рюкзака лист бумаги.

– Вот, я записал кое-что… тебе может пригодиться.

Девушка взяла листочек.

– Когда нужно дать опровержение?

– Прямо сейчас.

Елена пробежала глазами короткий текст на листочке, а когда подняла голову, ее вниманием завладел шум серого Мерседеса. Визжа тормозами, автомобиль вылетел на тротуар и снес собеседников, словно шар кегли.

* Мастерская Художника

Елена сидела за столом, мимо проносились автомобили. Перед ней стояла печатная машинка. Девушка составляла письмо в газету. Из листочка она поняла, что ей необходимо опровергнуть отцовство, доказать, что это дети не Вадима. Тогда, по мнению ее друга, все пришло бы в порядок.

А в это время Художник готовился к занятиям, через пятнадцать минут должны были прийти ученики. Он переоделся в рабочую одежду и ждал на стуле, когда в мастерскую вошел Вадим.

Молодой человек резко прикрыл за собой дверь и стремительно двинулся в сторону Художника, который успел лишь слегка приподняться и, расплывшись в улыбке, протянуть руку. Ударом ноги в лицо Вадим сбил его с ног.

Художник вместе со стулом повалился на пол. Но вместо того, чтобы добить его, молодой человек беззаботно терял время. Пару мгновений мужчина ждал продолжения атаки, которой так и не последовало. Тогда он вскочил на ноги и сам бросился на гостя.

Вадим и Художник отчаянно молотили друг друга кулаками. Понимая явное преимущество соперника, Художник сменил тактику. Подобравшись как можно ближе, он схватил Вадима за одежду и попытался свалить с ног.

Не сразу, но мужчине это удалось. Теперь они катались по полу. Более старший, но и более тяжелый противник получил наконец преимущество.

– Какая мразь, – повторял он, нанося удары.

Когда молодой человек окончательно обессилел, Художнику удалось подняться. Он хотел измочалить мерзавца в хлам.

– Какая мразь.

Художник и сам едва держался на ногах. Он понял, что не сможет нанести больше ни одного удара, лучше прекратить возню прямо сейчас.

– Чтобы я больше тебя здесь не видел, – бросил мужчина, снимая порванную рубашку. – Какая мразь! Гений! Мразь! Убирайся отсюда!

Вадим молча вышел из мастерской. Художник закрыл дверь на замок и отправился в ванную. Долго крутился перед зеркалом, разглядывая свою красную физиономию, осторожно трогал нос. Он опасался перелома.

Нужно обязательно сходить в травмпункт, решил он. Но сначала необходимо сообщить ученикам, что занятие отменяется. Не может же он предстать перед ними в изорванной рубахе и с разбитым лицом. Да еще и с этим носом, который, скорее всего, сломан.

Заняв тот же стул, на котором его застал Вадим, Художник набрал предупреждение об отмене занятия. И это за пару минут до его начала, подумал он. Сконфуженный, Художник добавил в послание, что внезапно заболел.

* Бегство от номера

Елена закончила письмо словами «Пусть мои рассуждения нестроги и бездоказательны, я все же рассчитываю на ваше неравнодушие». Девушка сложила листочек пополам, вложила в конверт и отправилась в ближайшее почтовое отделение.

Только вот где оно находится, она понятия не имела.

– Вы не подскажете, как пройти на почту? – обратилась Елена к прохожему.

Это был крупный мужчина с фиолетовой физиономией, который бежал, держась за нос.

– Там, – махнул он свободной рукой.

Елена двинулась в указанном направлении и скоро оказалась на почте. Десятки окошечек со снующими посетителями, отправляющими элегантные письма, аккуратные бандероли и безобразные, бесформенные посылки.

– Что вам нужно? – поинтересовалась прошмыгнувшая мимо работница в синей униформе.

– Мне… – начала было Елена, но сотрудница уже скрылась за поворотом, бросив через плечо:

– Это не ко мне.

Елена затаилась в свободном закутке между декоративной пальмой и стендом с марками. Некоторое время она наблюдала за происходящим, чтобы понять, как действовать дальше.

На огромном табло в центре зала регулярно загорались номера, которые объявлял женский голос:

– Клиент номер шесть тысяч двести двадцать шесть… к окну номер… девятнадцать.

Кто-нибудь обязательно устремлялся к окну номер девятнадцать. Но не он один, потому что остальные посетители не стояли на месте, а безостановочно копошились, шныряя от окошка к окошку, беседуя или ругаясь друг с другом, покупая марки, конверты, пакеты и коробки.

Девушка растерялась. Елене хотелось, чтобы объявили ее номер, и она уверенно подошла к окошку номер девятнадцать. Но ведь у нее даже не было номера. По крайней мере, она его не знала.

Взгляд посетительницы остановился на самом обычном старичке, который, тем не менее, казался знакомым. Его внешность пробуждала в Елене смутные воспоминания. Она выбралась из своего закутка и подошла к столу со старичком.

– Извините…

Старик поднял голову.

– Извините, вы случайно не знаете мой номер?

Старик безразлично оглядел девушку и безмолвно показал на место рядом. Елена присела.

– Вы знаете, – начал он полушепотом, – номер еще не самое главное. Здесь у всех номера, но приглядитесь – многим ли это помогает. Одного счастливчика приглашают к окошку номер девятнадцать, но все остальные остаются неохваченными. Как быть им?

– Но у них хотя бы есть номера. Они могут надеяться. А у меня…

– Номер есть у каждого. И у вас тоже. Просто не все их знают. Или, что гораздо серьезнее, знают неправильно. Может быть, не стоит искушать судьбу и оставить все как есть? Зачем вам уродовать жизнь почтовым номером?

– Мне нужно отправить письмо.

– Письмо… – задумчиво повторил старик. – Мы все ждем момента, когда сможем отправить письмо. Боюсь, что номер в этом не поможет. Что у вас за письмо?

– Это опровержение… Меня попросили… один приятель… У него родились дети… Одним словом, это не его дети, и он хочет, чтобы газеты опубликовали опровержение. Тогда он освободится от…

– Освободится, – старик устало закивал. – Опять эта метафизика. Ни от чего ваш приятель не освободится. Опровержение только закрепит за ним несчастных детей, сделает его их рабом. А вместе с ним и вас. Но вам-то зачем чужие проблемы? Бегите отсюда и больше не возвращайтесь. Спасайте свою жизнь.

– Я не могу, – прошептала Елена. – Я уже обещала.

– Весьма опрометчивый шаг, – старик грустно улыбнулся. – Но я хочу вам помочь, и, кажется, я кое-что придумал. Я отправлю письмо вместо вас. У меня есть номер и три письма, с которыми мне так и так суждено повозиться. Три или четыре – какая, в сущности, разница. Где же ваше письмо?

Елена положила конверт на стол.

– Значит, это опровержение, – констатировал старик. – Но для каких газет оно предназначено? Вы даже не написали адреса!.. Знаете, один мой друг когда-то отправился в магазин. Он был с сумкой, которую пришлось оставить в камере хранения. Друг купил кое-какие продукты, забрал сумку и ушел домой. А спустя время обнаружил в сумке позеленевший труп замученной девочки. Дотрагиваться до мертвого ребенка ему было неприятно. Мой друг думал, если бы я нашел не труп, а, скажем, фиолетовый пиджак, о котором столько мечтал, или подборку номеров «Таблицы Брадиса». Но нет, только мертвую девочку. Сидя на корточках, мой друг разрыдался.

Елена с недоумением посмотрела на старика, который, выждав длинную паузу, продолжил:

– Может быть, отправить ваше письмо в журнал «Таблицы Брадиса»?

– Честно говоря, я об этом даже не думала. Мы не условились, куда давать опровержение. Сделайте, как считаете нужным. Я буду вам благодарна в любом случае.

– Значит, в «Таблицы…»! – восторженно воскликнул старик.

– Да, – кивнула Елена и, подвинув письмо к старику, направилась к выходу. – Прощайте.

– Прощайте, – крикнул старик. – Не беспокойтесь, я все отправлю, как только подойдет моя очередь.

* Испорченный нос

На улице девушке стало гораздо легче, словно она избавилась от неприятной обязанности.

– Ужасное заведение, – подумала она, – однако как ловко я со всем расправилась… и чудесный старичок подвернулся как нельзя кстати…

Елена зашла в кафе, чтобы окончательно развеять неприятное впечатление, замазав его портретом сумасшедшего старика и бокалом вина. А в это время Художник терял сознание у пивного киоска в окружении городского сброда.

Пока Елена болталась на почте, Художник искал травмпункт, чтобы показать врачам свой нос. После драки в мастерской тот пришел в полную негодность: стал болезненно подвижным, елозил по лицу, причиняя разнообразные страдания.

В районе Садового кольца Художник наткнулся на пивной киоск, где захотел продезинфицировать кровоточащую рану чем-нибудь алкогольным. Не тут-то было. Его окружили любопытные завсегдатаи и обрушились с расспросами.

Ладонь Художника была вся в крови, а боль захватила настолько, что еще немного и он бы лишился сознания. Что и произошло, когда один из пьяниц отвел руку бедолаги, чтобы самому взглянуть на испорченный нос.

Художник лишился чувств, так и не дождавшись очереди к окошку. Его отнесли за киоск и положили на пластиковые ящики из-под пива. Теперь Художник ехал в поезде с подругой, которая много лет назад прекратила с ним общаться.

На вокзал он явился нетрезвым. Выходка вывела подругу из себя. Она потребовала, чтобы Художник письменно объяснил свое поведение.

Художник изложил свои соображения на листочке бумаги, но не успел передать его подруге. Дверь отворилась, и в купе зашли молодые люди.

Они представились активистами общественного движения «Трезвые дворы»: проводят рейд по поездам и пресекают распитие алкоголя. К счастью, на столе не оказалось ни одной бутылки. Подруга Художника была трезва, а он сам вел себя настолько осторожно, что активисты ни о чем не догадались.

Они уже собирались уходить, но кто-то из активистов заметил объяснительную записку Художника. Настроение моментально изменилось. Теперь Художник должен был отправиться с ними, его передадут командиру рейда, который решит, как поступить.

Художник вышел из купе. Подруга отвернулась к окну, не произнеся ни слова.

– Приятного вечера, – попрощались молодые люди.

Она улыбнулась. А хмурый Художник в компании юнцов поплелся по вагонам в поисках командира. Он ощущал, что пьянеет все сильнее.

Поезд резко дергался из стороны в сторону, и Художник едва удерживался на ногах. Наверно, к командиру «Трезвых дворов» он попадет в стельку пьяным, просто-таки в неприличном состоянии.

* Tourte

Тем временем Вадим вернулся домой. На столике в прихожей лежало письмо из суда. Художник подал против него иск.

Молодой человек мельком пробежал глазами письмо. Оно было составлено на редкость невразумительно. Не упоминалось ни одной фактической детали, пострадавший фигурировал под тремя разными именами, а ответчика указали как злоумышленника В.

Вадим отложил письмо, чтобы лечь в кровать, но вспомнил, что не ел со вчерашнего утра. В холодильнике не оказалось ничего, кроме замороженной пиццы. Он включил духовку и вскрыл коробку.

Пицца оказалась необычайно толстой, но крошечного диаметра. Вдобавок она лежала в тарелочке из фольги и совсем не походила на пиццу, скорее на необычный пирог.

Он снова взглянул на упаковку, на которой значилось «tourte». Франко-русский словарь, подвернувшийся под руку, утверждал, что это в самом деле пирог.

В школе он учил французский язык, подумал Вадим, и должен был понять еще в магазине, что это не пицца. И что же? Ровным счетом ничего. Пирог вместо пиццы.

Вадим вынул французский «tourte» из духовки, положил на тарелку и отнес в комнату. Он так хотел спать, что не мог понять, ест ли он во сне или спит во время еды.

Все смешалось. Реальность наплывала на сновидение, и желания подменяли друг друга. Час назад он вышел из мастерской Художника с разбитыми кулаками, спустился по лестнице и вышел на улицу.

А теперь? Теперь он спал в кресле перед горячим пирогом, так и не тронутым.

* …но ты этого не сделал

Художник очнулся в больничной палате, абсолютно спокойный. Впервые за долгое время ему было хорошо.

Он огляделся. Справа лежал под простыней мужчина. Лицо скрывала кислородная маска, из-под простыни тянулись трубочки, по которым циркулировала прозрачная жидкость. Мужчина не подавал признаков жизни. Слева лежал еще один, точно такой же. А за ним еще, кого Художник видел лишь частично.

Где же он оказался? Удивительно, но зловещая обстановка нисколько не взволновала Художника. Вскоре он и вовсе обнаружил, что по рукам и ногам привязан к кровати. Это тоже никак на него не повлияло.

Художник попытался вспомнить предшествующие события. Он приехал в мастерскую на занятие, переоделся и ждал учеников. Пришел этот сучий потрох, завязалась драка. Урок отменили. Он отправился в травмпункт, а потом оказался здесь.

Где-то щелкнуло и зашипело. Художник ощутил, как что-то сжимает его руку выше локтя. Это продолжалось секунд тридцать и начало доставлять неудобство, но затем со звуком спускаемой камеры внезапно прекратилось. Художник догадался, что ему измерили давление.

Наверно, я в реанимации, подумал он. Но почему именно здесь? Неужели из-за драки? Кажется, я чувствовал себя достаточно бодро…

В памяти мелькнул пивной киоск. Быть может, я напился, предположил Художник. Но никакого похмелья он не ощущал. Ни жажды, ни слабости, ни нужды – ничего. Тело словно отсутствовало. Он пошевелил рукой, ногой. На самом деле тело присутствовало, но привязанное к кровати.

В палату зашел молодой человек в белом халате. Достал что-то из шкафчика и занялся дальним пациентом. Что именно он делал, Художник не видел. Он притворялся спящим.

Санитар заговорил с дальним пациентом. Им оказалась девушка с приятным спокойным голосом. Они обменялись парой ничего не значащих фраз, как старые знакомые.

Когда молодой человек ушел, Художник решил заговорить с девушкой, но слишком долго собирался с духом и в палату снова зашли. На этот раз целая делегация – несколько докторов с бумагами и авторучками. Они подходили к кроватям, едва слышно совещались, делали пометки.

Художник снова притворился спящим. Однако как только делегация ушла, пожалел об этом. Нужно было показать, что он в полном порядке, и добиться освобождения. Зачем ему лежать здесь связанным в окружении полутрупов.

Нужно было, но он ничего не сделал. Художник вспомнил, как в детстве, еще до того, как отец занялся его художественным образованием, они с мамой отправились в музей. Они остановились у скучной абстрактной картины. Мама надолго замолчала, ему стало скучно.

Мальчик заявил, что мог бы нарисовать не хуже. Мама устало повернулась к нему и строго сказала: но ты этого не сделал. Художнику сделалось грустно. Мама была слишком строга. Он ожидал похвалы, а вместо этого его, еще маленького мальчика, упрекнули в безделье.

Когда отец привел Художника в свою мастерскую и начал обучать живописи, то первым делом объяснил, что абстракция – это не искусство, а обычная мазня, даже совсем еще юному Художнику под силу сделать подобное.

Слова отца немного успокоили ребенка, но не полностью, навсегда засев в душе занозой противоречия: с одной стороны, он жаждал признания, чтобы его картины висели в музее, а с другой – чтобы они хоть что-то значили в художественном плане, и их не мог повторить любой мальчишка.

Это противоречие так и осталось с Художником на всю жизнь.

Снова зашел санитар.

– Когда же меня разоблачат? – услышал Художник свой голос.

Голос доносился как будто из другого мира, словно не он задавал вопрос. Удивленный своей поспешностью, Художник внимательно следил за санитаром.

– Скоро, – ответил молодой человек. Он снова перекладывал у шкафчика мелкие коробочки. – Как вы себя чувствуете?

– Отлично, – заверил Художник. – Но все же хотел бы знать, зачем меня привязали?

– Здесь всех привязывают. Такое отделение.

Художник хотел задать еще десяток вопросов, но санитар его опередил.

– Извините, мне нужно идти.

Молодой человек оставил Художника с ощущением неудовлетворенного любопытства.

Художник лежал. Он смирился с тем, что «его» голос исходит не совсем из него и формулирует не совсем его мысли, и теперь недоумевал, почему этот голос такой пьяный.

– Хотите поговорить? – спросила девушка с дальней кровати.

Художник так испугался, что не решился ответить. Просто молчал в надежде, что, раз он не видит девушку, то и она его не видит. Спустя полминуты девушка продолжила:

– Вы молчите. Молчите и правильно делаете. Когда-то давно, еще до попадания сюда, у меня была кошка, которую я страшно любила. Это была прекрасная кошка, даже довольно ласковая. Но с одной странной особенностью. Когда ее брали на руки, она урчала от удовольствия и вырывалась. Не позволяла держать себя на руках. И гладить тоже не позволяла: урчала, но сразу уходила. Такая вот кошка. А у вас есть животные?

Художнику жутко хотелось поговорить. Он буквально влюбился в голос девушки, такой ласковый и обворожительный. Но, черт возьми, он ничего не мог с собой поделать. Голос, который и раньше существовал отдельно, теперь вовсе пропал.

Девушка рассмеялась.

– Мне даже нравится, что вы такой молчаливый. И знаете почему? Потому что совсем скоро я уеду отсюда. Вы останетесь один на один со своим упрямством. Наверно, я переняла кое-какие манеры своей кошки и, делая вид, что мне что-то нравится, избегаю этого, как только могу. Мне совсем не хочется с вами разговаривать, поэтому ваше молчание мне подходит. Я им наслаждаюсь. Молчите сколько душе угодно и ни о чем не беспокойтесь: меня скоро не будет.

Вернулся санитар и продолжил заниматься девушкой. Они мило болтали. Художник испытывал нечто вроде ревности, удивляясь, что ничего здесь не соответствует его прежним представлениям.

Наконец санитар покатил койку с девушкой в коридор. Как ни задирал голову Художник, он не смог разглядеть ее лицо. В памяти осталась лишь белая простыня и ласковый тембр голоса.

* Таблицы Брадиса

– Извините, от вас пахнет, – не выдержала Елена.

К ней обернулся крупный мужчина и уставился с глупым недоумением.

– Вы не могли бы пересесть за другой столик? – спросила девушка.

– Пересесть?

Елена кивнула.

– Вы хотите… поговорить со мной?

– Как раз наоборот. Я хочу, чтобы вы пересели за другой столик. Куда-нибудь подальше.

– Но зачем? – поинтересовался мужчина, подсаживаясь к Елене.

Девушка состроила гримасу, словно проглотила комок шерсти.

– Я же объяснила, что от вас пахнет.

Здоровяк расхохотался.

– Чем же от меня пахнет? Может быть, мужчиной?

Он взглянул на бокал с остатками вина, который теребила за ножку Елена, придержал пробегающего официанта и заказал бутылку такого же. И еще один бокал. Буквально через мгновение официант вернулся, молниеносно откупорил бутылку и разлил вино по бокалам.

– Ваше здоровье.

Незнакомцы выпили.

– Знаете… – начала было Елена, но здоровяк перебил ее.

– У меня сегодня отличное настроение, и как бы вы ни старались, вам его не испортить.

– Почему вы так думаете?

– Уверен. Можете сколько угодно талдычить о моем запахе – меня он нисколько не смущает. Подумаешь, запах… Я же не розой в букете работаю. Есть вещи поважнее. Согласны?

– Нисколько. В отличие от вас я занята в цветочной индустрии и к запахам отношусь предельно внимательно.

– Вы меня заинтриговали. Всегда хотел познакомиться с цветочницей. Можно узнать, как вас зовут?

Официант подлил собеседникам вина.

– Я не могу вам этого сказать, потому что не помню наверняка.

– Что ж, буду называть вас просто цветочницей… Прелестной цветочницей.

– В таком случае, вы будете цветочным горшком.

Здоровяк снова расхохотался и поднял бокал.

– За знакомство.

Они выпили.

– А чем занимаетесь вы? – поинтересовалась Елена.

Расплывшись в улыбке, мужчина откинулся на спинку стула. Прежде чем ответить, он подманил официанта и заказал вторую бутылку.

– Я работаю в редакции журнала.

– Как интересно. Что это за журнал?

Здоровяк усмехнулся.

– «Таблицы Брадиса». Слышали о таком?

Елена вращала бокал.

– Это детский математический журнал. Недавно у нас появилось приложение для профессиональных математиков. Каждый квартал публикуем исправления к изданным с начала прошлого века номерам. Совсем забыл сказать: мы – старейшее научное издание. Так вот, вносим исправления в уже вышедшие номера. Пока добрались до 1914-го года. Там много опечаток. Наверно, из-за Первой мировой войны.

Елена со звоном опустила пустой бокал на стол. Собеседник опомнился и потянулся к бутылке, но его опередил официант.

– Извините, совсем увлекся. Сегодня утром сдали номер в типографию, я до сих пор под впечатлением. Вам все это совсем не интересно?

– Почему же. В школе меня увлекала математика, я даже хотела стать топологом. Но любовь к цветам победила. Эстетика взяла верх над интеллектуальным устремлением. О тригонометрии я знаю, не беспокойтесь. Все мы пользовались таблицами Брадиса…

– Все мы вышли из таблицы Брадиса, – сострил здоровяк.

Елена улыбнулась.

– Когда я еще училась в старших классах, ваш журнал бесплатно раздавали у школы. Сомнительные персонажи с треугольными физиономиями.

– Треугольными? – изумился здоровяк и тут же ударил себя ладонью в лоб. – Ну конечно, тригонометрия – таблицы Брадиса – треугольники. У вас прекрасное чувство юмора, несмотря на цветочный склад.

– Таким как вы, пардон, цветочным горшкам, непозволительно высказываться на темы остроумия. Ваша область ответственности совсем небольшая – следить, чтобы бокалы были полными.

Здоровяк снова ударил себя в лоб и, отогнав официанта, налил вино.

– Извините, наш разговор настолько увлекателен, что я обо всем забываю, даже о вине. Может быть, перейдем на коньяк? – Он схватил за рукав пробегающего официанта и жестом велел принести бутылку коньяка. – А вторую бутылку возьмем с собой. Я знаю поблизости тишайший парк.

– Как вы стремительны, – заметила Елена, отпивая коньяк из необычной рюмки, которую здоровяк вынул из кармана, отвергнув принесенную официантом.

– Перед самой сдачей номера нам пришло письмо от одного сумасшедшего. Он хотел опубликовать у нас опровержение отцовства. Необычное письмо, по большей части составленное из междометий. Если бы я не был знаком с вами, то подумал, что его написала цветочница. Может быть, вы нуждаетесь в закуске?

Девушка замотала головой, и здоровяк отпустил официанта.

– Вам часто приходят письма? – спросила Елена.

– Каждый день. И всегда с претензиями. Мол, опять из-за наших таблиц не сошлись расчеты. Летательный аппарат разорвало на старте, ребенок задохнулся в самодельном батискафе, собака улетела не на Луну, а куда-то еще. Много претензий. И все из-за типографских ошибок, к которым редакция не имеет никакого отношения. Обвинять нужно не нас, а наборщиков. Они виноваты.

Здоровяк достал сигарету, которую поджег официант.

– Спасибо.

– Вы совсем отвлеклись. Что же с тем опровержением отцовства?

Здоровяк ударил себя в лоб, едва не затушив сигарету.

– Нечасто приходят подобные письма. Мы рады каждому посланию, но этому были рады необычайно. Оно воодушевило всю редакцию. Даже сам Брадис вылез из кабинета и, узнав причину всеобщего воодушевления, воодушевился сам. Ведь он не обычный математик, как многие думают. Человеческое ему не чуждо, просто в небольших количествах. Помните, как у Генона – «Принципы исчисления бесконечно малых»? Вот Брадис и исчисляет воодушевление бесконечно малыми.

Елена рассмеялась и подняла пустую рюмку, которую официант тут же наполнил коньяком.

– За бесконечно малые!

– За бесконечно малые! – откликнулся здоровяк. – Счет, пожалуйста.

Официант вытащил из кармана печатную машинку, на которой быстро составил счет. Здоровяк оплатил его крупной банкнотой, попросил оставить сдачу себе и вместе с Еленой перенесся в парк.

Это был ботанический сад, в который ходят старики, чтобы скрасить свои однообразные дни, полные страхов, страданий и ожидания смерти. Появление здоровяка и Елены вызвало всеобщий интерес. Старики бесцеремонно разглядывали новичков, ловя каждое их слово, поэтому дальнейший диалог получился скомканным и неуклюжим, как конспект первокурсника.

– Опасаться следует не людей, а лошадей, – заявил здоровяк. – Люди – просто прохожие, они вам ничего не сделают. А вот там, где лошади, там и конная полиция. В парке нет пеших полицейских. Заметите лошадь – сразу прячьте коньяк. Иначе загремим в участок. И не посмотрят на наше положение. Мое редакторство в старейшем научном журнале и ваш цветочный статус. Посадят вместе с последними прощелыгами. Вместе с проститутками и бомжами посадят.

– Буду иметь в виду, – заверила Елена, отпивая из бутылки.

– Тогда спрячьте коньяк в карман.

Девушка вогнала бутылку в глубокий карман здоровяка.

– Так и что же с тем письмом? Его опубликовали?

– Нет. Номер уже сверстали, некуда было вставить. Но письмо презабавнейшее. На первых строках утверждалось, что математический ребенок (ребенок математика) есть пустое множество, стремительно наполняющееся случайными элементами. Далее следовала компиляция общих идей из теории множеств и теории вероятностей.

– А чем все это заканчивалось?

– Заканчивалось общей импликацией с кванторами, которые мы пока не разобрали. Что-то вроде: «Свободу взрослым!». Или «Свободу от детей!».

– Превосходно. Почему же вы не взяли письмо в номер?

– Не успели. Лично я голосовал за включение. Но верстальщики отказались набирать. Сказали, все уже готово, некуда приткнуть.

– Кретины! – не выдержала Елена, чуть не подавившись коньяком.

– Согласен. Жуткий сброд. Причем мы тщательно выбираем претендентов в верстальщики, а выходит все равно какое-то дерьмо. Пардон.

– Ради такого письма я бы купила ваш журнал. Когда следующий номер?

– Увы, никогда. Это был последний. Журнал закрыт и, по заверениям главного редактора, никогда больше не возобновится. Мы с вами отмечаем последний номер.

К здоровяку подбежал официант и предложил сдачу, от которой тот отказался.

– Ни единого номера сверх меры! – проорал здоровяк и свалился без сил.

На горизонте показались лошади с крошечными серыми наездниками. Елена изъяла бутылки из карманов здоровяка и, юркнув на тропинку, затерялась в листве.


* Математическое опровержение отцовства

Вадиму приснился сон, в котором он помогал брату с переездом. Брат с постаревшими родителями жил в квартире, что когда-то арендовал Вадим. В ванной обнаружилась дополнительная дверь, ведущая в техническое помещение без окон, но с узкими сквозными отверстиями в стене.

Брат лежал в воде и рассказывал Вадиму о друге, переезжающем вместе с ним. Друг страдал редкой формой ожирения, свидетельствующей о предельной дезорганизованности. Жировые отложения распределялись самым причудливым образом, лишая человека основных функциональных возможностей.

Одну ногу Вадим опустил в ванну и руками крутил брата в воде, словно надувную куклу. Время от времени брат вскрикивал, потому что ботинок придавливал кожу на его туловище или руках.

Вадим проснулся после очередного такого вскрикивания. На самом деле его разбудило визжание электродрели у соседей. Заснуть под ее аккомпанемент все равно бы не удалось, и он вылез из постели.

На столе ждал нетронутый французский пирог. Часы показывали полседьмого вечера. Самое время заняться делами. В первую очередь Вадим собирался проверить, появилось ли опровержение отцовства.

Молодой человек съел пирог и спустился на улицу. Купил в киоске несколько сегодняшних газет и, наспех просмотрев, наткнулся на нужный материал. Бессвязное интервью с математиком о письме в редакцию детского журнала «Таблицы Брадиса».

Хитроумной цепочкой рассуждений математик выводил закон освобождения от отцовства. Социум формализовывался в терминах линейных пространств, затем разбивался на два независимых подпространства – детское и взрослое.

После этой операции, утверждал математик, мы не в праве предъявлять перекрестные претензии. Взрослые освобождаются от заботы за детьми, а дети больше не нуждаются в руководстве взрослых. Их миры отныне существуют независимо друг от друга. Отцы и дети больше никогда не встретятся, разве что в одном единственном случае – когда дети станут взрослыми.

«Но станут ли они взрослыми, всегда оставаясь среди других детей?» – задавался вопросом математик. И интервью обрывалось.

Вадим вернулся домой и позвонил Елене. Девушка не сразу взяла трубку, а когда это все же произошло, стало понятно, что она сильно пьяна.

– Никак не могу выбраться из Ботанического сада, – пожаловалась Елена.

Вадим попытался узнать, где именно она находится, что видит вокруг себя. Но Елене было сложно отвечать на подобные вопросы.

– Просто приезжай и забери меня, – потребовала она. – Как когда-то я забрала тебя с Курского вокзала.

– Как раз об этом я и хотел поговорить. Ты ведь обещала дать опровержение моего отцовства в газету? Так вот, я его нашел. Что-то жутко закрученное, математическое… Это ты написала?

– Нет. Я не могу здесь больше оставаться. Ни одна тропа не ведет к выходу – все возвращаются обратно. Я уже несколько часов брожу по этому дурацкому лабиринту, потеряв всякую надежду. Мне не выбраться самостоятельно. Когда же ты приедешь?

– Скоро приеду, не волнуйся. Но кто, в таком случае, дал математическое интервью?

– Уж точно не я. Я оставила письмо старикашке на почте. Вот он, наверно, и дал интервью. Короче, если ты не приедешь сюда в течение получаса, я не знаю, что я сделаю. Просто лягу посреди дороги и буду ждать спасения откуда-то еще. Может быть, меня заметят и выведут из парка серые всадники.

– Не переживай, Лена. Я уже выезжаю.

Вадим положил трубку и посмотрел в окно. Ехать совершенно не хотелось. С другой стороны…

* Совсем как труп

Санитар вернулся уже без девушки. Глупо было ожидать иного. Художник и не ожидал. Он хотел лишь, чтобы его поскорее отвязали. Тогда можно будет подумать о полном освобождении.

– Что же с вами произошло? – спросил санитар, подойдя к шкафчику.

Художник испытал неловкость из-за того, что почти ничего не помнил, пришлось выдумывать.

– Мы отмечали открытие моей экспозиции в галерее «Факел».

– Так вы художник?

– Конечно. Экспозиция просто великолепная. Галерея принадлежит моим хорошим друзьям, которые сделали все очень здорово. Вот я и не удержался…

– Нужно быть осторожнее, – заметил молодой человек.

– Конечно, конечно. Я знаю.

– Что вы пили?

– Мы пили вермут, разбавленный десертным вином. Сладкая гадость, но ничего другого, увы, не нашлось.

– А вы говорите – великолепная галерея, – посетовал санитар.

– Галерея, и правда, отличная. Одно другому не мешает.

– Надеюсь, вы правы. Сейчас я отключу вас от капельницы.

Санитар вытащил из предплечья Художника иглу. Потом снял мелкие присоски с груди, манометр и еще какую-то мелочь. Предупредил, что сейчас будет довольно неприятно, и, приподняв простыню, болезненно изъял из члена больного еще одну трубочку.

– Катетер, – объяснил санитар.

Пациента отвязали, после чего снова накрыли простыней и выкатили из палаты.

– Меня выписывают? – поинтересовался Художник.

– Пока еще нет. Вас переводят в отделение.

– В отделение… Может быть, я снова встречусь с той девушкой?..

– Нет, не встретитесь, – категорично ответил санитар. – Там не будет никаких девушек. Это мужское отделение.

– Жаль… Но, может быть, я встречусь с кем-нибудь еще…

– Может быть…

Художника вкатили в лифт и передали грузной женщине, по всей видимости, тоже санитарке. Молодой человек незаметно исчез.

Новая санитарка уставилась на пациента и вдруг сказала:

– Мужик, ты совсем как труп!

Художник понял, что в отделении будет совсем иначе.

Не так, как там, откуда он хотел уйти.

Гораздо хуже.

* 5, 7 промилле

Словно древнегреческий герой, Художник появился в отделении совершенно обнаженный. Выкатив его из лифта, санитарка спросила, сможет ли он дойти до палаты сам, чтобы ей не тащить каталку по всему коридору. Дабы немного сгладить сравнение с трупом, Художник ответил утвердительно.

– Тогда вставай. И иди.

Санитарка сдернула с него простыню.

– Может, хотя бы одежду дадите?

– Потом принесут. Не стесняйся. Это мужское отделение. А мы, санитарки, такого навидались, что твоими причиндалами нас не удивишь.

Художник поднялся и послушно побрел по коридору. Он даже не знал, какую палату искать. Просто шел вдоль раскрытых дверей и каталок с привязанными пациентами.

Контингент производил неприятное впечатление. В основном это были алкаши с разбитыми физиономиями, которые глядели на него исподлобья.

Кто-то схватил Художника за руку и втянул в палату. Его усадили на пустую койку. В течение минуты швырнули все необходимое: пижаму без пуговиц, резиновые тапочки и пластиковую кружку.

Одевшись и убрав кружку в карман, Художник стал полноценным пациентом отделения.

Однако это было не самое главное превращение. Совсем скоро Художник обнаружил, что полностью лишился носа. Центр лица был заклеен пластырем, поверх которого тянулись бинтовые дорожки.

Художник нашел в коридоре зеркало и долго разглядывал свое отражение, ощупывая лицо.

– Это невообразимо, – шептал он. – Куда же делся нос?

– А-аа, герой дня, – послышалось звучное восклицание.

К Художнику приближался доктор. Его широкая улыбка оголяла большую часть зубов.

– Пять и семь десятых промилле в крови – рекорд сентября. Пока что промежуточный рекорд: мы еще в середине месяца. А будут и семь промилле, и восемь. Ваше достижение забудется, но сегодня вы – главная новость. Мои поздравления.

Доктор прошел мимо, похлопав Художника по плечу.

И ни слова про нос, подумал тот, одни промилле на уме.

Он вернулся в палату. На кровати лежало письмо от главного врача, которого, по всей видимости, он только что видел.

    Дорогой друг!

    Приветствую вас в нашем отделении.

    Обычно сюда попадают из-за непомерного употребления алкоголя.

    Наши приборы зафиксировали следующее содержание спирта у вас в крови

    5,7 промилле

    Сейчас мы с помощью таблицы объясним, как понимать этот показатель:

    < 0,3

    алкоголь
    отсутствует

    соответствует природному уровню и не оказывает воздействия

    0,3–0,5

    незначительное
    влияние
    алкоголя

    слабо ощутимое
    влияние

    0,5–1,5

    легкая степень
    опьянения

    повышение настроения, облегчение общения, ощущение мышечного расслабления и физического комфорта, более выразительная мимика, менее точные движения

    1,5–2,5

    опьянение
    средней
    степени

    благодушное настроение сменяется раздражительностью, обидчивостью, иногда злобой и агрессией, нарушение координации движения, невнятная речь, снижение болевой и температурной чувствительности

    2,5–3

    сильное
    опьянение

    выключение сознания от оглушения до комы, иногда эпилептические припадки, непроизвольное мочеиспускание и дефекация; состояние, как правило, полностью отсутствует в памяти человека

    3–4

    тяжелое
    отравление
    алкоголем

    полное выключение сознания

    > 4

    вас больше нет

    Надеюсь, приведенные данные вам пригодятся и прояснят ситуацию с попаданием в больницу.

    Главный врач желает вам скорейшего выздоровления.

Художник сунул письмо обратно в конверт и, рухнув лицом на подушку, расплакался. Он и сам не понимал, что вызвало такое расстройство. Еще несколько минут назад он был совершенно спокоен и в прекрасном настроении. А теперь…

Художник со всей силы прижался лицом к подушке и понял, что ничего не чувствует на месте бывшего носа. Как будто там никогда ничего не было.

* Секретарь как проблема

На выходе из подъезда Вадима перехватила консьержка.

– Вам письмо, – воскликнула она.

Молодой человек распечатал конверт уже в трамвае. Внутри лежала вырезка из газеты, в которой сообщалось, что некий художник обвиняет его в причинении вреда здоровью, повлекшему исчезновение носа. Художник требовал денежной компенсации за моральные и физические страдания, а так же возвращения обратно его носа.

Молодой человек доехал до Ботанического сада и приступил к поискам. Он нашел Елену практически мгновенно. Девушка сидела в кафе у центрального входа в парк. На столе стояли тарелки с нетронутой едой, словно для целой компании, и несколько бутылок вина, откупоренных и нет.

– Наконец-то, – устало пробрюзжала Елена.

Она придвинула Вадиму бокал с остатками вина и кивнула на бутылку. Молодой человек выплеснул остатки и наполнил бокалы. Ему хотел узнать о «Таблицах Брадиса», о математике, который дал интервью об его отцовстве, но Елена перебила его на полуслове.

– Да подожди ты со своими таблицами. Мне и самой нужно многое узнать. Бывший секретарь надоедает телефонными сообщениями с невразумительной чепухой. Мол, он лежит в больнице без носа и требует компенсации.

– Художник? – спросил Вадим.

– Может быть… Когда-то я наняла его как художника, чтобы помогал с цветовой гармонией. Но на следующий же день стало понятно, что ничего из этого не выйдет. Художник оказался медлительным и на редкость бестолковым. Не понимал, что от него требуется. Я попыталась немедленно его уволить, но бедняга упросил остаться хотя бы секретарем. А сейчас бомбардирует меня нелепыми историями про свой нос.

Вадим продемонстрировал газетную вырезку, которая привела Елену в восторг.

– Это великолепно! – воскликнула она. – Что это вообще такое?

– Не знаю… Художник никогда мне не нравился. Терпеть его не мог. Недавно зашел к нему в мастерскую и, не выдержав, набросился с кулаками. А теперь этот вонючий пейзажист донимает нас своими угрозами.

– Все-таки это красиво, – заметила девушка.

– Красиво – когда направлено на других. Ты только что ворчала на своего секретаря...

– Ты прав, – согласилась Елена. – Меня аж передергивает, когда я вспоминаю этого кретина. Не хотела рассказывать, но не удержусь. Он ведь собирался открыть свой салон цветов. Все время, пока работал у меня, к счастью, совсем недолго, талдычил о своем салоне. Я тихо посмеивалась, но иногда подмывало сказать что-нибудь резкое. Вроде: ты посмотри на себя, чучело, ты же хризантем от бегоний не отличишь, не способен усвоить элементарных вещей, ты ведь даже на работу вовремя никогда не приезжал… Но я молчала. И, разумеется, поплатилась за свою терпимость. Однажды секретарь попросил приехать и помочь с его салоном. Заинтригованная, я согласилась. Оказалось, никакого салона нет. Этот идиот пригласил меня домой, где жил с родителями. Парню было тогда уже под пятьдесят. Квартира произвела жуткое впечатление: грязная, захламленная, безвкусная, с какой-то суетящейся мамашей и полупьяным отцом. Секретарь вручил мне альбом с фотографиями цветов и предложил выбрать, какие продавать в его салоне. Да, совсем забыла, там повсюду валялись бутылки из-под пива. Секретарь уверял, что это его отца, а сам он почти не пьет. При этом он едва держался на ногах. Они с отцом носили одинаковые спортивные костюмы, да и вообще не сильно друг от друга отличались. До такой степени, что когда уже ночью в комнату постучали, я открыла и не смогла понять, кто это: отец или сын.

– Так ты осталась у него ночевать? – удивился Вадим.

Девушка смутилась.

– Можно и так сказать… Короче, он спросил, держась за спортивные штаны, не сплю ли я. Я ответила, что нет, не сплю, а стою перед ним. На лице этого имбецила засияла улыбка, и он заявил, что знает, чем занять мою ночь. Это было чересчур. Я могу иногда помочь безропотному инфантилу, но переворачивать иерархию не позволю никому. Секретарь должен оставаться секретарем, а не врываться нетрезвым в мою комнату с пошлыми предложениями.

Елена замолчала.

Вадим налил вино, и они снова выпили.

* Нос после носа

Тем временем Художник собрал кружок учеников. В него вошел даже редактор математического журнала «Таблицы Брадиса», поступивший в отделение с 4,9 промилле. Кружок собирался по вечерам в холле, где в тусклом больничном свете учился рисовать нос Художника.

Удивительно, но изобразительные способности распределились в точном соответствии с содержанием спирта в крови на момент поступления в больницу. Первым учеником Художника стал математик из «Таблиц Брадиса». Его тоже звали Брадис, сын или внук другого Брадиса, придумавшего таблицы.

Теперь Художник регулярно получал письма от своего носа, по которым собирался его воссоздать. В перерывах между процедурами он воссоздавал конструкцию предыдущего носа, чтобы воплотить ее в носе будущем. Тетрадь, куда он записывал идеи, называлась «Нос после носа». Брадис заверил, что опубликует записки Художника, как только выздоровеет.

Но покинуть больницу не удалось никому. Каждый день пациенты посещали процедуры, столовую, туалеты, холл – все бестолку – никто не смог выбраться из больницы. Что бы ни обещали врачи, на следующий день их слова трактовалось совсем иначе или попросту забывались.

Жизнь пациентов остановилась, с ними не происходило больше ничего нового. Бесконечные разговоры о прошлом стали настоящим. Жизнь превратилась в нескончаемый пересказ предшествующих событий, у которых никогда не будет продолжения.

Художник находил в этом безвременье легкое вдохновение. Он зафиксировал историю знакомства Брадиса с женой. Математик посещал предродовое отделение, где лежала его тогдашняя жена. Там он влюбился в другую беременную женщину, которая стала его новой женой. Художник назвал картину «Беременная замещает беременную», поместив рассказ об ее создании в качестве приложения к «Носу после носа».

Он написал и другую картину, по мотивам собственной истории. Инцидент произошел во время семейного застолья, на котором отец Художника подавился и умер. Огромный отец пытался вдохнуть воздух, но ничего не получалось. Он вскочил, едва не перевернув стол, выбежал на середину комнаты и яростно замахал руками. На багровом лице выступили вены, в стеклянных глазах застыл предсмертный ужас. Отцом овладел страх смерти, но в движениях читался гнев. Никто из родственников не осмелился приблизиться. Отец еще минуту сипел, махал руками, потом шумно свалился на пол и умер к облегчению присутствующих. Картина называлась «Пытка безразличием».

Художник закончил ее без Брадиса, у которого воспалились уши, и его перевели в другое отделение. Через несколько дней Брадис умер. Вскрытие обнаружило причину смерти – яблочные косточки в ушах.

Вскоре и у других пациентов стали воспаляться уши. Причем у всех после смерти находили яблочные косточки. Кто-то рассовывал их спящим больным.

В атмосфере всеобщей паники Художник приступил к третьей картине. Его слегка беспокоило левое ухо, в котором он, тоже подверженный яблочной истерии, слишком часто ковырял. На холсте, словно сама собой, выросла огромная коричневая косточка, утыканная ушными раковинами. Косточка росла посреди поля, вдалеке виднелись ряды яблонь.

Художник стянул у врачей стетоскоп и часто прикладывал к картине, чтобы определить, насколько им завладела яблочная косточка. Результаты он аккуратно записывал в «Нос после носа».

Когда всех остальных пациентов перевели в другое отделение, Художник получил последнее письмо от бывшего носа.

    Милый друг!

    Ты остался совсем один. Увы, тебе так и не удалось воссоздать свой нос, даже окружив себя кружком учеников. Нос ускользнул от тебя и твоих художников, несмотря на ваши промилле.

    Не станем говорить здесь об ошибках, ты допустил их немало. С самого начала ваша группа была обречена на неудачу. Однако теперь это не имеет никакого значения.

    Знай, мы больше никогда не увидимся. Твое предсмертное озарение, первое и последнее в жизни, правдиво. Завтра тебя переведут в другое отделение, где ты совсем скоро умрешь.

    Единственное, что хотелось бы пожелать тебе перед смертью, – закончи, пожалуйста, картину яблочной косточки. Это твоя лучшая работа, которую ты, дремучий невежда, считаешь сюрреалистической мазней.

    Обязательно закончи ее. И можешь спокойно умирать.

    Теперь же прощай!

    Твой нос.

* Незнакомцы

Елена и Вадим с трудом вышли из кафе и побрели к трамвайной остановке. Девушка вцепилась в молодого человека, чтобы удержать равновесие. Она боялась не столько свалиться, сколько попасться на глаза лошадям с серыми наездниками.

В мерзких осенних сумерках моросил дождь. Друзья прошли мимо полицейского, жадно поглощающего один шоколадный батончик за другим. В одной руке он держал ведерко с мороженым, а другой доставал батончики из кармана и, сдергивая упаковку зубами, ел.

Полицейский имел настолько безумный вид, что ни Елена, ни Вадим не обратили на него внимания. Он слился с окружающим пейзажем, встроившись неприметным фрагментом.

Сладкоежка стоял в луже с мокрыми ногами. Вместо носков он использовал листы бумаги. В этот раз на легавом были портянки из страниц последнего номера «Таблиц Брадиса». Того самого, что вышел после смерти редактора с 4,9 промилле.

Центральное место номера занимала Большая теорема отцовства. С помощью строгих математических рассуждений доказывалось (приведенных, правда, с сокращениями), что родительские узы обрываются в момент рождения ребенка. После перерезания пуповины родителя и ребенка можно считать незнакомыми, не связанными друг с другом людьми.

Статья заканчивалась немного лирично и без единой формулы: «Нас забрасывают в этот мир незнакомцами. Мы незнакомы здесь ни с кем и ни с чем. Увы, это так, и ничего с этим не поделаешь до самой смерти».

Полицейский безумно улыбался и продолжал есть шоколадные батончики.

октябрь 2014