#15. Европа


Аркадий Смолин
Клуб Европа

Комфорт. Им пропитан воздух. Все 375 тысяч кубометров здания. Яростный, усталый комфорт.

Надышавшись комфортом, Мария поняла, что пора увольняться. Перед тем как подать заявление, она должна пройти это здание целиком. По лестницам и коридорам, которые никуда не ведут. Мимо залов и помещений, которые не имеют дверей. Послушать замурованную пустоту. Попрощаться с восемью годами жизни.

Мария торопится выбежать из редакции, пока какой-нибудь знакомый предмет не завладеет снова ее вниманием, не приклеит к привычному месту. Стоит только посмотреть на телефон, кулер, принтер, как их границы расплавятся, потекут, сольются с ее телом. Они так избыточно материальны, что Мария иногда чувствует себя их деталью, пульсирующим рычагом для компьютерной мыши, например.

Она почти бежит, мониторы коллег проносятся перед ней кадрами кинопленки. На всех открыт один сайт. Одинаковые окна мониторов, разбегающиеся рядами вперед и влево, напоминают Марии о Фрейде, об его идее, что повторение – это инстинкт смерти.

Пока Мария формулирует афоризм про смерть, всматривающуюся в нее фасеточным взглядом десятков клонированных мониторов, приходит смс от бывшего любовника. «Ты знаешь, Флобер хотел написать книгу про ничто? Если б он встретил тебя, мы бы получили великую книгу».

Мария думает о том, что не может написать ему ответ; простейший текст – выше ее сил. Она больше не может сочинять статьи, не может вести дневник, ведь для этого приходится впускать в себя все, лезущие без разбора, образы и внешние события. И потом жить в этой корзине, забитой ненужными фактами и воспоминаниями. Их так много, что они давят, стирают друг друга, и ее.

Чтобы разобрать корзину, аккуратно разложить по папкам битые факты, сначала нужно вылезти самой. Мария уже не может нормально спать, переполненный организм распухает, вибрирует. Его приходится прокалывать, чтобы лишнее вытекало, отчего внутри остается только оболочка, шелуха.

Запутавшись в мыслях, Мария не замечает, как прошла опенспейс, коридор, фуршет-зал, коридор, охранников, фойе, гардероб, коридор, коридор, темный коридор, и оказалась в подвале. Не на улице.

Первый зал подвала занимают два этажа. В воздухе висит влага, все засыпано полусгнившими листами бумаги А4 с раскисшими до иероглифического состояния буквами. Мария поднимается по отсыревшей деревянной лестнице. Пол прогнил, Мария представляет, как сейчас он обвалится под ней, а она останется стоять высоко в воздухе. Ей возбуждающе страшно. Кажется, еще немного – и удастся проснуться.

Это голубятня. Вместо пола – плотный слой помета, на поверхности которого лежат окоченевшие тела птиц. Они падают из ниш заложенных кирпичом окон, пока впавшие в старческое слабоумие собратья продолжают невнятно ворковать. Голуби хлопают крыльями в темноте под самой крышей, а вокруг единственной лампочки кружится пух. Мария чувствует, что если глубоко вздохнет, пух забьет ее легкие.

Знобит от ощущения, что еще немного и вспомнится какая-то другая жизнь. Понятно, что ее просто плющит после бессонной ночи, чашки шампанского с подругой. И все же Мария пытается удержать это ощущение, будто сейчас вся жизнь выстроится по-другому. Но только поскальзывается на помете.

Марии хочется найти того, что ухаживает за птицами. Кладовщика. Того, кто довел их до такого состояния, того, на кого можно выкричать свое отчаяние. Она переходит из одного отсека в другой, идет и идет, слева направо, справа налево, поднимается и спускается по лестницам, хлипким, как строительные мостки, они неожиданно возникают и пытаются увести куда-то в сторону, спрятать гостя между этажами, полпролета вверх, полпролета вниз, свет каждый раз загорается где-то сбоку, за углом, завлекая в тупик, где громоздятся списанные шкафы, столы, стеллажи, тумбы...

Наконец, Мария выходит в последний зал. Главный склад, где в советские времена был подземный гараж для спецавтомобилей. Это единственный в здании подвал с окнами. Из них можно увидеть только туфли прохожих – так, что чувствуешь себя рыбой, лежащей животом на палубе. Мария боится зайти в этот подвал, он напоминает ей дом бабушки. Там в погребе всегда лежала картошка, старая картошка с полуметровыми мертвенно-бледными ростками, превращавшими погреб в склеп. Они росли и росли летом и зимой, как ногти мертвеца.

Стулья. Ободранные, сломанные, проржавевшие. От многих остались только остовы, корпуса, пружины. Сотни полуразложившихся голых, дырявых, колючих стульев навалены баррикадой. Вжимаются друг в друга, и выставляют вперед остатки сидений, как приманку, чтобы засосать в свое нутро неосторожно присевшую жертву, обволакивая ее нутряным ржавым соком, – растворить в своей материальности.

Марии приходит смс. Бывший любовник. «Если бы жизнь была фильмом, тебя бы вырезали при монтаже».

Мария слышит шорох за пирамидой сломанных стульев. Но ей больше не хочется отчитывать кладовщика. Она боится его увидеть – теперь он для нее материален, как стул. Слишком реален. Реален как ванна, – она стоит в центре кладовки. Почти новая, эмалированная, белая ванна. Под ней большое сырое пятно, и лужа поменьше.

Мария подходит, заглядывает в ванну. Внутри огромный куб спрессованной заледеневшей рыбы. Она проводит по одной пальцем, – снова пытается запустить в голове ретроспективу своих прогулок на яхте, но вспоминает только остекленевших слизней. Они лежали на дачной дорожке после неожиданных заморозков. Слизни были почти красивы, светло-голубые. А трава вокруг них таяла под солнцем, превращаясь в зеленую жижу. За стульями кто-то все это время монотонно шуршит.

Поднимаясь обратно по лестницам, Мария вспоминает, как ей рассказывали про советский лабиринт. В нем проходили инициацию все руководящие кадры агентства. Лабиринт не имеет выхода, однако каждый должен дойти до тупика, где стоит кресло. Оно такое пыльное, что даже аккуратно присев на его край, брюки кандидата покрывались слоем доказательств выполненной миссии. До химчистки пыль уже было никак не стряхнуть.

Лабиринт находится то ли в подвале, то ли на чердаке здания. Когда-то Мария с коллегой часами бродили по «черным» лестницам, вниз-вверх. Устав, они выглядывали через узкие бойницы на высотку напротив. Коллега говорил, что ее ночные окна похожи на световые колодца, из которых можно зачерпывать жидкий, струящийся свет и швырять в небо. Мария молчала, она так и не дождалась, когда он проявит в отношении нее инициативу.

Запертая дверь. За ней слышны раздраженные голоса. Люди ругаются на ушедшую по своим делам гардеробщицу. Самостоятельно устраивают свои пальто и шубы, беснуются из-за дефицита вешалок. Мария не решается открыть дверь. Она боится, что старуха никуда не ушла. У нее голубые глаза, которые почему-то не выцвели. Она здесь – устроилась в темном углу, и спит. Или чешет лицо – свое дряблое лицо, которое стекает с черепа.

Но еще больше Марию пугает сама эта комната. Запертая со всех сторон, полутемная, как шкаф, комната, в которой призраками висят сгустки темноты. Свою куртку Мария никогда не сдавала: оказавшись в этом чулане, куртка тоже превратилась бы в его внутренний орган. Даже проходя по коридору мимо, Мария всегда ощущала какое-то движение в этой комнате, но оно напоминало скорее движение жидкости в организме. Или процесс пищеварения. Мария не понимает, как у коллег хватает решимости зайти в эту комнату. Ведь это то же самое, что забраться в желудок непостижимого организма, под завязку набитого человекообразными фигурами с нечеткими, будто полупереваренными, очертаниями.

Сидя на корточках перед задней дверью гардероба, Мария пытается понять, как она очутилась в такой глупой ситуации. Когда все пошло не так? Каждый раз она принимала прагматически верное решение. Бросила театральную студию, когда ей уже предлагали первый контракт; разорвала связи с художниками, когда за новые акции стали перечислять не только авансы, но и гонорары; всегда скептически воспринимала свои вокальные перспективы, отказавшись от гастролей. Мария хотела быть полезной. Все эти годы она лишь пыталась перестать предаваться размышлениям, созерцать, самовыражаться, и сделать, наконец, что-то реально полезное.

Ее дед с бабкой спасались от алкогольной бессмысленности деревенской жизни, закупорившись в комнате московской коммуналки, теперь Мария на десятилетие спрятала себя в этом здании от идиотизма культуры и бессмысленности искусства. Она хотела, чтобы ее больше эксплуатировали, рассчитывая преодолеть максимальные потребности капитализма и выйти в чистую социальную пользу. Теперь она хочет ребенка. Лучше сразу трех.

Марию будит смс. Все тот же номер. «В курсе, что 90% домашней пыли – это отмершая человеческая кожа? Вот что ты такое. Для меня».

Через боковую лестницу Мария спускается во внутренний двор. Сначала автостоянка. Там смеются таджики. Они курят у стены. Дни проходят, кучи гравия растут. Новый асфальт уложили, но землю вокруг него не утрамбовали. Земля раскисает, дожди вымывают комья, асфальт проседает. Мария ждет, когда машины провалятся сквозь этот новый асфальт, из-под которого ушел песок, вытекла почва. Ночью таджики жгут небольшие костры, они греются, а скопившийся за день снег тает вокруг огня. Они плавят собранный со всей площадки снег, ручьи текут под свежий асфальт и вымывают канавки, унося мелкий гравий. Камешки скапливаются поодаль, за забором агентства, за кустами, где никто из сотрудников их не видит. Под асфальтом пустота, машины провалятся в подвал, под которым другой подвал – метрополитена, дорогие большие машины будут падать из подвала в подвал до самого ада.

За углом мужчина бьет кулаком в стену. Приблизившись, Мария видит, что охранник бьет по пачке газет. «Осталось семнадцать», – окрикивает он ее в спину. «Каждый день убираю одну, всего уже сорок три. Еще семнадцать и буду долбить вашу стену». Марии кажется, что охранник смеется, но она не оборачивается.

Чтобы выбраться на улицу, надо пройти через вход за бывшим мини-зоопарком. Когда-то здесь держали голубей, агонизирующих теперь в подвале, куры несли яйца, были декоративные овцы и даже козел, которого приходили понюхать после дождя... А в специальном загоне стояла лошадь. В ее вольер почти никого не пускали. Там было темно и тихо, свет проникал сквозь три небольших окна из непрозрачного стекла в крыше.

Мария попала туда однажды вместе с китайскими корреспондентами, которых ей выпало сопровождать. Азиаты пугали животных и Марию своим гортанным хохотом, лошадь стучала копытом, пыль поднялась столбом. А сверху эту пыль прорезали светящиеся колодцы. Ощущение восхождения по свету возникло настолько явственно, что даже китайцы вдруг разом смолкли. Короткое мгновение их звонкие голоса, слившись в один, резонировали в замершем воздухе. С того дня Мария больше не могла зайти в обычную церковь.

Со внутреннего двора на улицу можно попасть только через пятый этаж. В лифте молодые редакторы не дают Марии успокоиться под приятный фоновый джаз. «…дело в том, что мне их ужасно жалко, жалко до слез и всего, чего угодно. Но ведь это дико приятно – жалеть! Такой кайф! А я люблю жалеть. В моей гребанной обыденной жизни ничего не происходит, и пожалеть некого. Когда не моя смена, за недостающими эмоциями я обращаюсь к садистскому харду. Это не значит, что я способен, допустим, убить врага, или даже избить ребенка в припадке злобы, раздражения. Наоборот, блин, если я и способен кого-то избить – то только в порыве вдохновения, счастья, волшебства. Я бы записался в…»

Мария выскакивает из лифта и тут же приходит очередная смс от экс-любимого. Она не открывает ее, а вспоминает последний совместный отпуск. Полсентября мерзли в поселке, куда никак не проведут газ, дачу приходилось отапливать древесиной. Каждый вечер они ходили в лес набрать топлива для камина, но это оказывалось невыполнимой задачей, потому что всякая деревяшка, которую они находили, была до того красивой, что жалко было ее жечь.

Мария останавливается. Она опять свернула не туда. Этому нет объяснения, но она точно знает, что оказалась в коммерческом крыле здания. На этаже клуба «Европа». Марии всегда казалось, что через эту свою часть здание общается со своими гостями, предлагая те или иные форматы времяпрепровождения как образа замкнутой жизни. Конечно, руководство агентства периодически теряло контакт с различными частями необозримого организма здания, но именно здесь регулярные мутации содержимого приняли едва ли ни сезонный характер.

Архитектор умер до завершения строительства, и после него никто так и не сумел разобраться в запутанном пространстве здания. Говорят, еще до официального введения его в эксплуатацию уже были зафиксированы первые случаи, когда в одной из пустующих комнат или отрезанном от центрального холла коридоре вдруг появлялись странные заведения, неизвестные или неподконтрольные руководству агентства: рюмочная, табачная лавка, караоке или мини-казино...

И вот год назад, когда последняя возможность съездить в Европу и вернуться исчезла, появился некий предприимчивый человек по имени Виталик. В кабинетах, которые раньше занимали переводчики, он открыл клуб «Европа». В рекламном буклете Виталик обещал: достаточно зайти на пять минут в одну из комнат его клуба, и оттуда вы выйдете уже с полноценным ощущением, будто провели в европейской стране неделю. Каждый из одиннадцати арендованных Виталиком кабинетов посвящен одной из популярных европейских стран.

Купив билет, Мария сразу заходит в «Италию». Дверь «Великобритании» ближе, но Италия ведь лучше.

В комнате душно, единственное окно забито лакированными досками. На потолке диодная лампа. Посредине комнаты стеклянный куб, он выше Марии. На его стенках замерли капли воды; внутри куба ничего, кроме маленького железного ящика в нижнем дальнем углу. К ящику ведет трубка, соединенная с насосом снаружи куба. Тишина. Мария оглядывается, проходит по периметру комнаты, и от скуки решается надавить на насос. Он подается тяжело, но по трубке в куб тут же стекает струя воды. Она падает на угли в ящике и мгновенно испаряется. Мария довольна тем, что угадала замысел автора, она усердно качает воду. Вода шипит, стекло запотевает, куб медленно заполняет пар. Когда у Марии заканчиваются силы, она видит геометрически совершенный кусок непроницаемого тумана. Кубическое твердое облако.

Мария возвращается к «Великобритании». Такая же пустая комната, только окно не забито – обычные шторы-жалюзи. Посредине стул, стол, на нем компьютер. Из невидимых динамиков звучит голос «Желаете послушать?» На мониторе белый лист формуляра с разной длины подчеркиваниями, разбитыми знаками препинания. Мария садится за стол, видит кнопку с подписью: «Желаете послушать?» Нажимает. Звучит приятный мужской голос, он медленно, избыточно четко артикулирует слова:

«Отрицательная геопоэтика. Мечты о дальних странах так прекрасны, что глупо их воплощать. Если бы вы только знали, какой грудой неприютных камней, бесплодной и знойной землей, мерзкими притонами окажутся страны, которые чаруют вас благодаря детским воспоминаниям о воображаемом иноземье. Вы росли и слышали знаменитые имена, подернутые дымкой бригантины в дальнем море: Сингапур, Ява, Бали, а посетили оные – и все рассыпалось. Просто тривиальные места, где лучше или хуже живут тривиальные люди, вся романтика и экзотика испарилась, вся мифология рухнула. И теперь приходится заново конструировать собственный образ не только этих стран, но и экзотического вообще. И больше нет никакой бригантины, никаких парусов и никакого дальнего моря. Здесь и начинается геопоэтика. Приключения, красота и открытия. Но сначала – зона оставленности».

Голос замолкает, Мария пытается выйти, но дверь заблокирована. Вместо замка пластиковый черный квадрат. Надпись «Поднесите штрих-код». Звучит голос «Желаете послушать?» Мария возвращается к компьютеру, нажимает ту же кнопку и пытается на клавиатуре набрать в компьютерный формуляр звучащий текст про геопоэтику. Слова совпадают по размеру с зонами подчеркивания. На Марию накатывает удовлетворение. С третьей попытки весь формуляр заполнен, из процессора выпадает бумажка со штрих-кодом.

В «Германии» Мария садится на велотренажер. Чем быстрее она крутит педали, тем громче гул. Будто она стоит под проводами ЛЭП. Но в белой комнате, конечно, ничего нет. Лишь проектор на потолке вместо лампы, он проецирует на стену перед велотренажером закольцованную беззвучную короткометражку. Лошади пять минут тянут катафалк. Потом к кучеру подходит мужчина в кепке. Их разговор транслируют субтитры. «Знаете, им это не нравится – недостаточно тяжело». Кучер рассказывает, что для лошадей такой труд – невыносимая легкость бытия. Зато они бодры и веселы, когда нужно, надрываясь, тянуть груз в 15 тонн.

«Франция» оказалась огромным холодильником. Точнее рефрижератором. Без перегородок, полок, отделений, он всплошную заполнен вмерзшей в лед рыбой – будто холодильник лежал плашмя, и рыба жила в нем, плавала, как в аквариуме. А потом просто закрыли крышку и включили в сеть. Рядом с холодильником лежит ледоруб, пластмассовый ящик с надписью «хоспис» и небольшим отверстием на дне – в нем размякшие куски рыб. Мария вонзает ледоруб в сердцевину рефрижератора, ледяные крошки разлетаются по голубому кафелю пола.

В «Венгрии» Марией овладевает гармония. Никаких хитростей и изысков. Никаких сомнительных результатов усилий. Только разложенные по полу окна, губка и раствор для их мытья. Причем окна не из агентства – на них странные узоры, детские наклейки, витражи... В приятном забытьи она моет окна, пока за окном не начинает темнеть.

Из последних сил Мария пытается добраться до выхода из здания. Спотыкается о бугрящийся линолеум. И оказывается на крыше. Закат. Пузырятся красные тучи. Под ними раздвоенным пузырем висит серый заводской дым. Он похож на человеческие легкие под мясным небом груди и брюшины.

На углу крыши, где разрослись дикие кусты, горит напольный светильник, возле него сидит мужской силуэт. Вокруг лампы выписывают замысловатые фигуры мотыльки, петляют, кружат, вихрятся снежинками, превращаясь в беззвучную метель. Внизу Мария видит светофор, который регулирует пустоту. Мокрый асфальт окрашивается то красным, то зеленым.

Марии кажется, что она прилипла к крыше здания, которое высасывает из нее обратно последние капли собственной эктоплазмы. Так паук наполняет муху своим желудочным соком; ждет, пока в ней все переварится; а потом засасывает питательную жижу обратно.

Мария ложится на край крыши, рассматривает экзотические краски неба. Ей кажется, что она находится внутри себя самой – наконец, отыскала возможность спрятаться в собственной утробе. Она становится частью внутреннего пейзажа, растворяется в крови, который заменяет там воздух. Здесь все нестабильно, меняет свою форму, словно дюны, пульсирует, вибрирует и движется неустанно, как луна-парк. Лабиринты трахей и бронхов, трубопроводы кишечника, коралловый риф мозга, заполненный эхом спрятавшихся в забытье прекраснейших из вещей, слов, кадров, ароматов... А где-то сзади убаюкивающим басом стучит сердце.

Мария лежит на спине. К ней подходит мужчина, он представляется Георгом и всматривается в ее глаза. Они замерли и остекленели – не как у трупа, а как у замороженной рыбы. Мария говорит ему, что все в порядке, ей хорошо. Но мужчина уже смотрит не на нее, он разглядывает отражение здания в зеркальной высотке напротив. Оно светится голубоватыми, белыми, оранжевыми точками; высотка построена полукругом, поэтому некоторые огни агентства принимают в отражении форму нитей, спиралей, облачных скоплений... Мужчина видит перед собой усовершенствованную карту вселенной, он поражается, но не может извлечь из этого зрелища никакого человеческого смысла.