#18. Гипотермия


Фернандо Аррабаль
Разговор с самим собой

Редакция журнала „The Drama Review» выслала Фернандо Аррабалю в Париж целый ряд вопросов о проблемах его и современного театра. Фернандо Аррабаль не ответил ни на один из них, вместо этого отправив редакции интервью с самим собой, которое вышло в TDR 41 (1968).

АРРАБАЛЬ: Можете ли сказать нам что-нибудь о вашем последнем посещении Испании?

АРРАБАЛЬ: Что касается политики, могу привести несколько глупых придирок или же могу говорить так, как обычно говорят. Я всегда был против всех обликов тирании и против диктатур. Не понимаю, почему я был вызван, закрыт, осужден и прогнан из Испании. Об этом даже и не желаю говорить. Но все время думаю о тех людях, которые были вместе со мною закрыты в тюрьме Карабанчель, и которые еще много лет проведут за тюремными решетками, а все из-за дел, за которые ни одна цивилизованная страна не может судить, чтобы при этом не опозорить саму себя.

АРРАБАЛЬ: Можете ли что-нибудь сказать нам о своем „паническом театре“?

АРРАБАЛЬ: Ввиду того, что я не верю в литературные школы и направления, я придумал „панический театр“. Но отбрасываю всякое отцовство. Может ли существовать литературное направление красивее того, в котором нет никаких догм, членов, даже манифестов. Слово „паника“ относится к произведениям тех писателей, которые считают себя поклонниками „панического театра“. Это литературная манифестация талантливости великого бога Пана. „Панический театр“ — это живой и актуальный театр.

АРРАБАЛЬ: Существует ли связь — и если существует, то какова она — между „Кладбищем автомобилей“ и остальными вашими драматическими произведениями?

АРРАБАЛЬ: „Кладбище автомобилей“*, написанное в 1957 году, одна из моих самых любимых драм. Как и все остальные мои тексты, она родилась спонтанно, незапланированно. Из-за этого она должна представлять собою одну обособленную и самостоятельную креацию. Но, судя по реакциям людей, которые ее читали, мне кажется, что она находится в цепочке моих текстов. Все вместе это доказывает целостность моего театра.

АРРАБАЛЬ: Является ли ваш театр плодом вашей собственной фантазии?

АРРАБАЛЬ: Работая над своими произведениями, я переживаю настоящий климакс. За написанием я могу плакать, смеяться, онанировать и проходить сквозь определенные приключения, которые в ином случае не были бы доступны в моей жизни. Когда мои путешествия заканчиваются, я один из первых оказываюсь серьезно удивлен. Театральный спектакль есть нечто целостное: у него есть свой фундамент, своя музыка и прямой ствол, который обогащает текст. Театр меня восхищает, но у него нет ничего общего с обособленным актом самого творения. Театральный спектакль подобен замку, он как рот, а сотворение похоже на улитку на длани.

АРРАБАЛЬ: Что вы думаете о режиссуре Виктора Гарсии драмы „Кладбище автомобилей“?

АРРАБАЛЬ: Думаю, что он идеально поставил ее на сцене, требующей такую публику, о которой мечтал Арто, а которая мне была не известна, пока я писал многие из своих текстов. С другой стороны, Виктор Гарсия „мудрый дикарь“, который ощущает святость и кощунство. Он липнет к моей драме, как пена к ступне, как нож к ране.

АРРАБАЛЬ: Какова была ваша реакция после первой постановки одного из ваших текстов? Узнаете ли вы свою мечту?Изменилось ли что-то?

АРРАБАЛЬ: В последнее время часто случаются сюрпризы, даже весьма неприятные. Меж тем, сегодня, благодаря мастеру церемоний в бароккном театре, у меня похожие, но не идентичные эмоции с теми, что были, когда я только писал текст.

АРРАБАЛЬ: Чем вы обязаны режиссерам — Жерому Савари и Хорхе Лавелли?

АРРАБАЛЬ: Между писателями и режиссерами настоящая гонка. Каждый пользуется открытиями того второго.

АРРАБАЛЬ: Почему вы выбираете режиссеров испанского происхождения?

АРРАБАЛЬ: Я в равной мере восхищен трудами Гротовски, Питера Брука и Джулиана Бека. Вы не должны забывать, что я испанец, рожденный в Марокко, и что моими писателями были Кафка, Достоевский, Шекспир и Льюис Кэрролл. Но во Франции три аргентинских режиссера (Савари, Лавелли и Гарсия) понимают мои одержимости. Мы наследники Сенеки, который первым показал путь в отшельничество людям искусства испанского происхождения.

АРРАБАЛЬ: Мне кажется, что в ваших драмах находятся дорожки возвращения к чистоте и доброте детства, как, к примеру, в „Великом церемониале“?

АРРАБАЛЬ: Я и впрямь одержим испытаниями чистоты и доброты. Они меня воодушевляют, даже до той степени, когда вам становится плохо. Апогеи такого восприятия воистину накалены — с крутыми и острыми поворотами.

АРРАБАЛЬ: Некоторые зрители после вашей драмы „Архитектор и правитель Ассирии“ почувствовали сильное желание вернуться во времена своего детства. Как вы это объясняете?

АРРАБАЛЬ: Некоторые зрители так реагируют. Некоторые, опять же, твердят, что драма описывает мир, который нас только-только ожидает. Все еще есть те, которые на нее смотрят, как на science-fiction. Поэт должет уметь вызывать разные типы реакций. Это родственно его творению. Я считаю, что произведение искусства пробивается во всей своей красе и всем своим ужасом из внутреннего бардака автора. Это не значит, что я защищаю или вызываю такой кавардак. Я просто говорю, что такое состояние существует. Даже утверждаю: где нет хаоса, нет и жизни.

АРРАБАЛЬ: Как вы оправдываете пессимизм в „Архитекторе и правителе Ассирии“? Все всегда начинается вновь без каких-либо изменений. Исходя из этого, история есть не что иное, как цепочка предопределенных начал?

АРРАБАЛЬ: Напротив, я считаю, что эта драма оптимистична, она даже счастливо завершается. У этого произведения блестящие корни, блестящие храмы и блестящие вазы.

АРРАБАЛЬ: Правда ли то, что вы получали бы удовольствие, поедая новорожденного?

АРРАБАЛЬ: Бодлер сказал, что свежие орехи имеют тот же вкус, что и мозг новорожденного. Я вовсе не хочу совершить какой-то непоправимый акт. Как вам известно, я бегу и от пепла (смерть) и от ладана (церковь).

АРРАБАЛЬ: Где зачатки вашей мегаломании?

АРРАБАЛЬ: Я не мегаломан, но иногда употребляю мегаломанию как театральное средство. Мегаломания помогает мне выдержать ужас, который это мое тело, данное мне при рождении, вдыхает. Особенно в тех мгновениях, когда на меня нападает бесплодная ясность.

АРРАБАЛЬ: Какова корелляция между вашими собственными сексуальными одержимостями и эротикой в ваших драмах?

АРРАБАЛЬ: Меня, как и любого другого, интересуют эротика и порнография. Я ничуть не удивлен, что такие темы появляются в моих текстах, так же как не удивлен, что появляется и Смерть. Никогда не смогу забыть свое детство, объятое трагичным смыслом жизни.

АРРАБАЛЬ: Почему Религия, Смерть и Мать — постоянные темы в ваших произведениях?

АРРАБАЛЬ: Меня ошарашивает, что Религия, Смерть и Мать не постоянные темы в трудах всех писателей, хотя, мне кажется, что, наверное, они все же есть. Мы скрываемся в различных кожах; одинаковые скелеты, скрытые под ярким и дрожащим светом, выглядят по-другому, но в основе своей одинаковы.

АРРАБАЛЬ: Считаете ли вы театр языковым или сценическим видением?

АРРАБАЛЬ: Считается, что сегодня драматурги поставлены перед реальной дилеммой: они должны выбрать одну из двух формул, Жуве, у которого театр — диалог, и Арто, у которого театр — смесь жеста, движения и мизансцены. Лично я мечтаю о театре в котором синтезировались бы юмор, поэзия, паника и любовь. Поэзия рождается из паники и ее устройства. На театральный акт — церемонию паники, зритель должен смотреть как на некий вид принесения жертвы. Этот бесконечно свободный тип театра, которому я посвятил себя, не имеет ничего общего с анти-театром и театром абсурда. Он окутан многозначностями и заботливо охраняется от бешеной гончей, которая крадется в ночи.

АРРАБАЛЬ: Сколько раз вы на автомате делали ставку на существование Бога?

АРРАБАЛЬ: На существование Бога я делал ставку не только на автомате, но и на других вещах. Думаю, будущее будет состоять из череды театральных ударов. Благодаря автомату весь этот механизм будет вскоре заведен. Он помагает мне видеть будущее; хорошая возможность и память у него во главе (употребленные как вспомогательные средства, то есть, степень, до которой я могу употребить свой интеллект и чувства).

АРРАБАЛЬ: Почему вы постоянно отказываетесь писать сценарии для кинофильмов?

АРРАБАЛЬ: Я человек своего времени, а театр и есть художественное выразительное средство современного человека.

АРРАБАЛЬ: Где вы отныне будете отдыхать?

АРРАБАЛЬ: Постараюсь избежать испанских тюрем. Это то, что вы хотели, чтобы я сказал?

АРРАБАЛЬ: Что вы думаете об афоризме Конфуция: „Двенадцать яиц и немного удачи могут принести вам тринадцать маленьких цыплят“?

АРРАБАЛЬ: Конфуций уже был человеком паники и ужаса. Он верил в возможность.

АРРАБАЛЬ: Как думаете, когда вы станете членом Французской академии, или в случае игнорирования, членом, быть может, Испанской академии?

АРРАБАЛЬ: Не знаю. Я хотел бы стать членом одной из этих Академий, чтобы иметь возможность показывать там свои „панические драмы“ или хэппенинги.

*„Кладбище автомобилей“ впервые сыграно в Париже 19.12.1967. Целый театр был полностью переделан для этого спектакля, и превращен, так сказать, в кладбище автомобилей. Тонны предметов перенесены в театр. Зрители сидели на крутящихся стульях в сердце драматического действа.

Перевод с французского Адама Ранжеловича.