#20. Каннибализм


Дмитрий Никитин
Рана

«Живописная местность!» — сказал я про себя, любуясь петляющей в высокой траве дорогой. Вместе с тем, я не мог не отметить, что петляла она бессмысленно. Здесь, в ровном поле, проще было бы проложить путь по прямой.

Сражение закончилось; я чудом уцелел, но был ранен. Это была открытая рана в области живота. Я видел ее, но, на свое счастье, чувствовал несильно. Точнее, рана принесла мне два ощущения: одно, словно мое сердце переместилось к животу и бьется там о стенки чего-то, второе — странная резь, напоминающая острое чувство голода.

Я не мог вспомнить, как попал в бой, кто с кем сражался, участвовал ли я в бою на чьей-то стороне или лишь наблюдал за ним; я не был уверен даже в том, что битва вообще состоялась. Главным свидетельством в пользу этого была моя рана; косвенно говорила об этом также земля, неравномерно развороченная на всем протяжении поля. Грязная, влажная, она была выпячена наружу большими жирными комьями и наполовину завалила меня самого, как одеяло. Груды ее торчали среди моря травы, как своеобразные курганы, и можно было подумать, что поле стало площадкой для отправления неизвестных мистических ритуалов.

Боль ощущалась то сильнее, то слабее, то вовсе умолкала, то вновь просыпалась. Я ворочался, стараясь устроиться поудобнее, найти положение, в котором боль совсем бы прошла; но чем больше я ерзал, тем сильнее ухудшал ситуацию. К тому же, мне вовсе не следовало бы глядеть на рану, а я только это и делал: уж очень она манила.

Рана была четырехугольной, до краев наполненной алой кровью. По ее границе ползла муха, наклонив голову, словно пасущаяся коза. Ее перемещение вызывало у меня легкую щекотку. Приподнявшись на локтях, я склонил голову над раной и долго глядел вглубь нее. Рана своей формой напомнила мне почтовый ящик, и мне захотелось засунуть в нее руку и пошарить внутри: вдруг оказалось бы, что она таит в себе какое-то неожиданное послание?

Мое ухо задела чья-то щека; я обернулся и увидел, что вместе со мной в рану зачарованно смотрит полевой фельдшер. Даже теперь, увидев его, я ничего не слышал: он замер — то ли от восхищения, то ли с напряженной сосредоточенностью высматривая что-то в ране — и, казалось, даже не дышал.

На поверхность раны поднимались и лопались мелкие пузырьки, время от времени от центра по кровавой глади расходились круги. «Это от дыхания — объяснил фельдшер, поймав мой вопросительный взгляд. — Вы же дышите, вот поверхность и колышется». «Правда, красиво? — спросил я. — Жаль, нельзя зарисовать ее. Правда, даже если бы у меня были с собой краски, мне помешало бы еще и то, что я совершенно не умею рисовать». «А по-моему, это весьма нелицеприятное зрелище. — сказал фельдшер. — Правда, я ее не разглядывал, я смотрел на свое отражение. Постарел я за последние годы, прямо скажем». «Ничего, умоетесь, причешетесь, будете выглядеть приличнее», — успокоил его я. «Все равно, годы уже не те, — вздохнул он. — Настает момент, когда вдруг это понимаешь». «Это еще не страшно, — сказал я. — Многие и вовсе уже умерли». Ничего не отвечая, он, низко наклонившись над кровавой гладью и внимательно разглядывая свое отражение в ране, стал ковырять прыщ на своей щеке, потом другой — на лбу. «Поосторожнее! — сказал ему я. — Не капните мне гноем в рану!» «Да-да, сейчас, сейчас», — раздраженно отмахнулся он, достав из кармана расческу и принявшись водить ею туда-сюда по своим редким седым волосам. «Теперь еще и перхоть! — сказал я. — Смотрите, она сыплется и может попасть в рану! Прекратите!». Я попытался отползти, но он схватил меня за плечи и не дал сдвинуться. «Не дергайтесь, дайте закончить!» — сказал он. Мне пришлось подчиниться. Эх, был бы я цел, вот задал бы ему!

«Раз уж вы здесь, осмотрите меня», — раздраженно сказал я фельдшеру. «А вы на что-нибудь жалуетесь?» — уточнил он. «Нет, но я ранен», — ответил я. — «Почему же тогда не жалуетесь?» «Потому что боль можно терпеть», — сказал я. «Значит, рана несерьезная, — заметил он. — Я могу идти дальше». «Нет, это еще надо проверить! — сказал я. — Мало ли, вдруг она сильнее заболит после, когда вы уже уйдете». — «Раз она до сих пор сильно не болит — значит, и опасаться нечего». «Нет, осмотрите! — крикнул я, испугавшись, что он и впрямь уйдет, и даже вцепился обеими руками в его ногу, чтобы не отпускать его. — Вдруг я умру!» «Ладно, показывайте, что там у вас», — проворчал он, опускаясь передо мной на колени, словно убежденный этим аргументом. «Вот», — сказал я, указывая пальцем на рану.

«Что же, начнем осмотр», — сказал фельдшер и принялся отстегивать с моей руки часы. «Что вы делаете? « — удивился я, попытавшись оттолкнуть его. «Мне нужно пощупать пульс», — сказал он. «Щупайте на другой руке», — сказал я. — «Нет, мне нужно на этой». «Не дам!» — воскликнул я. — «А тогда я вовсе не буду осматривать!» Мне пришлось подчиниться. Стащив с меня часы, он, впрочем, пульс мерить не стал, а принялся снимать и обмундирование. К счастью, одежда пропиталась кровью и крепко прилипла к моему туловищу. «Своя рубашка ближе к телу», — довольно прокомментировал это я. «Но так очень неудобно осматривать!» — возмутился фельдшер. «Ну, тут уж я не могу помочь», — ответил я.

Нахмурившись, фельдшер вновь приблизил лицо к самой поверхности раны и принялся обнюхивать ее. «Пустяк! — вынес он свой вердикт. — Впрочем, чтобы вы не волновались, я заштопаю ее».

Фельдшер убрал расческу и мои часы — пока он копался в чемоданчике, я успел увидеть, что он носит еще и бритву, ножницы, одеколон и пилку для ногтей — и извлек катушку швейных красных ниток. «Ну вот, сейчас в минуту заштопаем вас», — сказал он. «Лучше бы зашить потщательнее», — сказал я: меня беспокоил его легкомысленный подход. «Да тут большой работы и не требуется, — сказал он, напевая, тщетно стараясь продеть нить в игольное ушко. — Царапина-то ерундовая. Можно было бы и вовсе ничего не трогать, я зашиваю только для того, чтобы вас успокоить». «Нет, вы уж сделайте все на совесть, — повторил я. — Честно говоря, вы вовсе меня не успокоили, наоборот, встревожили». «Ну, это уж ваше дело, — сказал он. — Я свой долг выполнил, а дальше можете бояться сколько влезет. Я вам со всей ответственностью заявляю, что ваша царапина пустяковая. Мальчишка, который поранил коленку, и то имел бы больше оснований для беспокойства, чем вы. Вы легко отделались, можно сказать, вышли сухим из воды!»

Я с сомнением покачал головой: тут он явно хватил лишку, рана-то была огромная, чуть ли не на полживота. От такой, как мне сначала показалось, и на тот свет отправиться недолго. Мне была неясна беспечность фельдшера. «Может быть, вы просто неквалифицированный медик? — спросил я. — Тут невооруженным взглядом видно, что дело серьезное». «А если вы так считаете, то сами себя и спасайте», — сквозь зубы процедил он, раздраженный еще и тем, что никак не мог вставить нитку в иглу. Я замолчал.

Глядя на то, как неуклюже он вставляет нитку, я начал терять терпение. «Дайте я вставлю!» — сказал я. «Еще чего! — воскликнул он. — Я и сам справлюсь. Вы, конечно, считаете себя лучшим медиком, а все-таки, раз вы обратились ко мне за помощью, ответственность лежит на мне, и я сам должен это сделать». Тем не менее, поскольку мое вмешательство еще больше выбило его из колеи, все старания его были тщетны. «Нужно передохнуть, я совсем выбился из сил, — сказал наконец он. — После сумею это сделать. А вам доверять ничего нельзя, еще сделаете что-то не так, а отвечать придется мне». «Что за глупости!» — воскликнул я.

Он ничего больше не сказал, и, обессиленный, тяжело дыша, лег на землю. Порывшись в своем чемоданчике, который оказался неожиданно вместительным, фельдшер извлек из него белый металлический термос с нарисованными на нем маками. Этот термос показался мне чем-то домашним, уютным; мне захотелось прижать его к себе и погреться об него. Я протянул было уже руки к термосу, но фельдшер, неприятно удивленный моим жестом, успел переложить его подальше. Мое поведение так смутило его, что он не стал даже пить и торопливо убрал термос обратно в чемоданчик.

Видимо, решив поскорее отделаться от меня, фельдшер снова принялся за работу, да еще с таким остервенением, словно все поставил на карту и вознамерился доказать себе и окружающим нечто неимоверно важное. Наконец каким-то чудом ему удалось впихнуть нитку в иглу. «Вот видите! — торжествующе сказал он. — Мне удалось это сделать! Еще рано отправлять меня на свалку, а?» «Нет никакого подвига в том, чтобы вставить нитку в иглу», — сказал я. Он явно обиделся такой низкой оценке его мастерства, и все-таки, кусая губы, принялся заштопывать рану. «Осторожнее! — взвизгнул я, глядя на то, как грубо он это делает: его руки так и виляли из стороны в сторону, нитку он втыкал в местах живота, сильно удаленных от раны. — Мне же сейчас будет больно!» «Прекратите учить меня моей работе, я сам знаю, что и как делать», — процедил он сквозь зубы. К счастью, больно мне действительно не было, и все-таки я боялся, что он случайно проткнет какой-нибудь важный орган. «Кончайте дрожать, — сказал фельдшер. — А то и впрямь ткну где-нибудь не там, весь труд пойдет насмарку». Я постарался не дрожать, и все-таки у меня сердце в пятки уходило, когда я видел, как он неумело, криво, словно школьник, тут и там втыкает нитку, проволакивает ее и делает новый стежок. Носки — и те аккуратнее штопают.

«Ну, вот и все», — сказал он, завязывая на конце нити узелок и обкусывая ее. Выглядели результаты его работы весьма жалко и неряшливо. «Да уж! Я сам бы сделал лучше», — сказал я. «Вот и делали бы, а вы вместо этого меня звали, — сказал он. — Следовало бы поблагодарить меня за труд, а не ворчать. Что ж, я знаю, тем, кто работает бескорыстно, благодарности ждать не приходится». Я не стал отвечать — так он мне надоел. Фельдшер собрал свои инструменты, встал, сделал иронический жест, словно, прощаясь, приподнимал шляпу, и отправился прочь, зажав подмышкой свой чемоданчик. Еще какое-то время я слышал его выкрики: «Есть кто-нибудь?». Никто не отзывался.


Не зная, куда мне теперь податься, я поднялся и бесцельно двинулся по дороге, ведущей к кромке леса. На некоторых участках пути земля была безобразно разворочена. Иногда она поднималась под углом, волнами, а в других случаях целые ее пласты вставали практически вертикально — казалось, будто она вздыбилась после удара огромного кулака. Подчас мне приходилось перелезать через целые стены земли, глубоко впиваясь в нее пальцами, заползать по земляным навалам, прижимаясь к ним всем телом; я беспокоился, как бы земля не попала мне в рану — но другой возможности продолжать путь в любом случае не было. Кроме того, путь мне иногда преграждали воронки — вероятно, оставшиеся от попадания артиллерийских снарядов; некоторые из них были огромными, как кратеры.

В рыхлой, влажной, недавно вывернутой из глубины земле виднелись корневища растений, копошились черви и маленькие черные жуки. Поднималась жара, воздух наливался тяжестью, идти мне становилось все труднее; забравшись на очередной бугор, странно напоминающий очертаниями человеческую голову, я прилег и задумался.

Рана, несмотря на свои большие размеры, не пугала меня — может быть, из-за успокаивающего отзыва о ней фельдшера, или из-за того, что не болела. Мне даже было как-то приятно, что она такая ровная, аккуратная, правильной формы. Я не представлял себе, какое орудие могло бы оставить на мне такое повреждение. Может быть, это была вовсе не рана, а, скажем, следы хирургической операции — или даже необычное произведение искусства? Она напоминала красивый цветок.

И было ли сражение? Несмотря на необычную обстановку, происходящее казалось мне чем-то будничным и заурядным — как будто в том, что я внезапно очнулся с раной посреди изрытого поля, было нечто естественное. Я не мог вспомнить, как это произошло, кто я, чем занимался прежде. Форма на мне могла оказаться и не военной; она вполне могла бы сойти, например, за форму железнодорожника или какого-нибудь инспектора. Можно было представить, что на поле велись сельскохозяйственные работы, ход которых я должен был проверить — и, возможно, угодил под какую-то машину или получил удар в живот копытом лошади. Эта версия представлялась маловероятной — но полностью исключить нечто подобное было нельзя.

Имелось и другое объяснение происходящего, которое как-то интуитивно казалось мне верным. Возможно, мой приход в сознание на поле был просто началом моей жизни, рождением, необычной формой появления на свет? В этом случае нечего было удивляться отсутствию у меня воспоминаний — ведь прежде я просто не существовал. Можно было предположить, что рана — не повреждение, а просто часть меня, что я был создан с ней и должен теперь прожить странную и, вероятно, короткую жизнь. Мне стало интересно, как эта жизнь продолжится и чем закончится; я с трудом поднялся на ноги и двинулся дальше по разрытой дороге.


Преодолев на своем пути несколько земляных груд, я увидел впереди человека. Это был еще один фельдшер — необычайно тощий старик с длинным, мясистым, утолщающимся на конце носом, похожим на кухонный пестик. Хотя кожа его была смуглой, на ней проступила нездоровая желтизна — наверное, от усталости.

«Что там у вас?» — крикнул мне фельдшер. Вероятно, из-за того, что я шел, согнувшись и прижав руки к животу, чтобы шов на ране не разошелся, он подумал, что я несу тяжелый груз. «Это у меня рана на животе!» — объяснил я. «Ах, вот оно что! — сказал он. — Значит, видно, хватит мне прохлаждаться, нужно оказать вам помощь! Я рвал полынь, поскольку ее запах помогал успокоиться, но теперь достаточно отдохнул и могу поработать». Я сразу почувствовал расположение к этому человеку; было видно, что это намного более ответственный специалист, чем первый фельдшер. Приблизившись к нему, я разжал руки и выпятил живот, чтобы продемонстрировать свою рану.

«Дело плохо, — сказал он, нахмурившись, как только увидел ее. — У вас начинается нагноение, нужно срочно в госпиталь, да и там, собственно, вам никто не сумеет помочь». «Какое безобразие! — возмутился я. — А первый фельдшер, которого я встретил недавно, утверждал, что у меня пустяковая царапина. Посмотрите, как неряшливо он заштопал ее — вопиющая, возмутительная халатность!» «Ах, вот оно что! — расстроено сказал медик, с досадой хлопнув себя по лбу. — Конечно, мне тоже следовало вам это сказать. Тот человек сообразил скорее меня. Ведь умирающим никогда не говорят, что они обречены; зря я это сболтнул, надеюсь, вы будете настолько великодушны, что простите меня». «Ну, что поделаешь, вы же не виноваты, что меня вот так задело», — примирительно сказал я. «Пойдемте, я помогу вам добраться до госпиталя», — сказал фельдшер.

Когда мы пошли вместе, выяснилось, впрочем, что он ослабел еще больше меня — вероятно, сильно вымотался; ему приходилось опираться на мое плечо, всячески цепляться за меня, так что я из-за него несколько раз едва не споткнулся. Теперь, под тяжестью его тела, повисшего на мне, рана у меня все-таки заболела. У фельдшера был виноватый вид — вероятно, он осознавал, что вместо помощи оказался для меня лишь обузой — и я при виде этого не решился его ругать.


«Ну, вот мы и пришли, — сказал он наконец. — Теперь я вас оставлю». «Но мы приближаемся к железнодорожной станции, а никакого госпиталя тут и в помине нет», — недоуменно сказал я, опасаясь, что он просто решил меня бросить. «А это и есть госпиталь, — сказал он. — Принюхайтесь!».

Действительно, в воздухе стоял сильный запах медикаментов, но я никак не мог взять в толк, как госпиталь помещался в таком маленьком строении. Станционное здание, сложенное из кирпича, было одноэтажным; здесь едва хватило бы место на билетную кассу и каморку диспетчера, какой там госпиталь. Оставшись один, я подошел к строению и несколько раз обошел вокруг него, пытаясь понять, как мне проникнуть внутрь: никакого входа тут не было, единственная железная дверь была заперта на массивный висячий амбарный замок и имела такой вид, словно к ней уже лет пять никто не прикасался. «Эй, есть тут кто-нибудь?» — крикнул я, но никто не отозвался. Мое поведение привлекло лишь внимание стаи собак, которые бродили около станции: с каждым моим очередным обходом вокруг строеньица за мной увязывалось все больше собак — сначала одна, потом две, потом три, а теперь уже шесть или семь. Я не на шутку перепугался: вдруг они сейчас все разом набросятся? От страха, не зная, что предпринять, я засунул руку в крошечное окошечко билетной кассы, и, продолжая звать людей, стал шарить внутри. Внезапно пальцы ткнулись во что-то теплое, изнутри раздались неясные приглушенные звуки, и вдруг я ощутил острую боль в ладони. Я поспешно выдернул ее из окошка. По ней струилась кровь: меня полоснули ножом, да так, что полпальца чуть не оттяпали!

Между тем снова появился второй фельдшер; он отозвал собак. «Посмотрите, что со мной сделали в вашем так называемом госпитале! — воскликнул я, размахивая у него перед носом окровавленной рукой. — Это что, называется лечением?» «А вы чего ожидали? — спросил он. — Не надо было совать руки, куда не просили. Вы же видите, какой госпиталь тесный, места там очень мало, вполне возможно, что вы ткнули в доктора или больного. Вы могли помешать хирургической операции, а то и сорвать ее!» «Но ведь в таком госпитале поместится от силы человек пять! — воскликнул я. — Непонятно, зачем было устраивать его в таком маленьком помещении». «Но ведь другого помещения просто нет», — резонно заметил фельдшер. «И как же я попаду туда?» — спросил я. «Никак. Вы не сможете, — сказал он. — Но это и не нужно. Вам все равно ничем не смогут там помочь, я же сразу сказал. Честно говоря, я и сам не знаю, зачем привел вас сюда».

«Получается, я обречен?» — спросил я. «Да, — кивнул он. — Если хотите, я могу сказать собакам, чтобы загрызли вас». «Хорошо», — согласился я. Тогда он подозвал одну из овчарок, огромную псину размером с добрую лошадь, и указал на меня пальцем. Она одним прыжком подскочила, подмяла меня и сомкнула челюсти на моей голове, на лбу и подбородке, с хрустом проламывая кость. Я успел услышать удивленный возглас фельдшера: «Она откусила ему лицо!»