#20. Каннибализм


Адам Ранджелович
Упражнения во времени


Фарс без сна

ЛИЦА:

БОРИС, измождённый, моложавый, одет в потёртые штаны и грязную рубашку
ВИКТОР, уставший, моложавый, одет в потёртые штаны и грязную рубашку
ВРЕМЯ, не имеет левую руку и правую ногу
СКУКА, разорванная губа

Напоминание: действующие лица должны говорить как можно тише, даже когда в тексте стоит восклицательный знак. Перенос строки и отсутствие запятых используются для того, чтобы выстроить ритм речи персонажей.

Сцена, напоминающая развороченную кухню с чёрно-белой плиткой, подобно шахматной доске и тёмным, потрёпанным деревянным столом, освещена исключительно большой лампой с флексибильной «головой», так что актёры сами должны в нужный момент поворачивать источник света в нужную сторону. Где-то между серединой сцены и просцениумом, чуть вправо, БОРИС роет в полу яму, окружённый развороченной и разбитой плиткой, роет её голыми руками, отбрасывая с времени на время куски земли. Слева от него, перемещаясь из глубины сцены и вплоть до авансцены, расхаживает и курит ВИКТОР, часто останавливаясь вокруг стола, кружа вокруг него.

БОРИС (не отвлекаясь от работы): Читал ли ты некрологи воскресных известий, в которых так много этого чувства… (Пауза.) этого проклятия, что ли, в которых всё просто вопит от… (Пауза.) этого проклятия, и ничего больше там нет кроме этого смертельного проклятия рождения.

ВИКТОР: Я читал о погоде, прекрати.

БОРИС: О чём ты думаешь?

ВИКТОР: Я думаю, что мы превратили мою кухню в чёрт знает что. Мне ещё, должен заметить, кажется, что всё идёт не так, как мы договаривались, помнишь, вначале было слово. А теперь, теперь я уже и не знаю, это уже ни на что не похоже.

БОРИС: Нашу кухню.

ВИКТОР (Пожимает плечами): И мою, и нашу.

БОРИС: Ты понимаешь, что сейчас самое время пытаться, лично я не помню, сколько времени мы уже тут торчим, ты всё ещё делаешь засечки на столе?

ВИКТОР: Нет, я, в самом точном значении этого словосочетания, умыл руки. Касательно времени, у меня действует лишь один принцип: главное — вовремя сдаться. И, слава богу, это «вовремя» никак не связанно с тем самым временем.

БОРИС: Но ты же видишь, что я копаю? Надежда-то у нас есть, даже твоё положение требует хотя бы тривиальной веры в чудо, она же и позволяет тебе топтаться тут с этой паршивой, вонючей сигаретой и наставлять меня, травить меня своим напускным пораженчеством.

ВИКТОР: Здесь уже всё давно кончилось, здесь уже давно абсолютно ничего нет, здесь настолько ничего нет, что никогда и ничего уже и не будет. Здесь уже всё.

БОРИС (не отрываясь от копания): Заткнись! Болтай! Заткнись! Болтай! Если мы не помолчим, то сойдём с ума, а если не будем разговаривать, то можем рехнуться ещё хуже, по природе вещей, нам не оставлен никакой выбор, кроме как сходить с ума. (Пауза.) Ты вообще-то мог бы мне помочь.

ВИКТОР: Я уже и не хочу открывать рот, если даже и открывать его, то лишь затем, чтобы съесть всю эту землю, которую ты выкопал, потому что там, видите ли, ничего кроме земли и нет, а откуда она и зачем, учитывая, что ничего больше не осталось, я понятия не имею, но при этом её становится всё больше и больше, ей края нет. (Спичкой зажигает новую сигарету.)

БОРИС: Прекрати курить, здесь нельзя курить, чёрт возьми, Виктор. Ну что за дела, ты куришь мне назло, ты — ужасный человек, давай прекращай эти инфантильные игрища у моего свежевырытого гроба. (Задумывается.) Если бы я мог встать, то разбил бы тебе нос. Знаешь, ударил бы наотмашь, Виктор. (Задумывается.) Вот ты никогда не поднимаешь трубку. Случается, телефон звонит целых две минуты, но ты не встанешь и не ответишь. Да ты и сидя не ответишь. Да если бы тебе трубку в руку дали, ты бы всё равно не ответил. (Задумывается.) Видит бог, Виктор, ты — плохой человек, ты пляшешь на моей свежевырытой могиле с лицом невинного курильщика. (Более-менее триумфально.) Ты — невинный курильщик.

ВИКТОР: А ты — нервный труп. Я всегда говорил тебе, говорил ведь. Говорил, что ты, Борис, заработаешь себе язву желудка, а потом и помрёшь. Почему? Да потому, что ты нервничаешь. Ты пьёшь кофе и дрожишь, ты видишь падающие террасы там, где остальные замечают лишь снос зданий. Ты всматриваешься в носовые платки и задаёшься вопросом, не сморкался ли кто-то в них до тебя. Ты пересчитал все ступени, и тысячу раз получал тысячу различных чисел. Сколько раз мне приходилось тебя успокаивать?

Успокойся
     Борис
эй
         Борис
сядь
   дыши глубоко
но нет
всякий раз одно и то же.

И что я мог на это отвечать? Я насильно усаживал тебя на этот стул и говорил дышать и моргать, дышать и моргать, вот только тогда ты и успокаивался. Но, не проходило и пяти минут, как ты мерил свой пульс с интервалом в две минуты. И он был смертельно высоким, смертельно низким, смертельно нормальным, смертельно ошибочным, смертельно несоответствующим твоему самоощущению, смертельно лживым, смертельным. И что я мог с этим поделать, дорогой мой Борис?

БОРИС (злясь, но продолжая работать): Всё это не до конца истина, как и обычно. Ты никогда не умел доводить истину до конца, Виктор, она всё время застревала в дебрях твоей самовлюблённой, инфантильной летаргической драматичности. Поскребёшь, а под всем этим зияет вульгарнейший лицемер. Ты — лицемер рецидивист! (Успокаиваясь.) Ты никогда не любил нашу мать, Виктор. Ты говорил, что она нацистка, что она шлюха нацистов. Ты называл нашу мать шлюхой, Виктор. А потом мы играли с тобой в шахматы, но только тогда, когда ты хотел. Когда я предлагал поиграть в шахматы, ты пил. Ты всегда был слишком пьяным, чтобы играть в шахматы, когда мне этого хотелось, Виктор. Всегда был слишком злым, чтобы прожить свой век без пены у рта. Ты считал, что только отец способен спасти тебя. Ты всегда говорил: «учти, Борис, только отец способен спасти меня». Так и говорил, а потом нервничал, ведь отец умер, и некому тебя спасти. А потом ты пил.

ВИКТОР (кашляя): Я много пил.

БОРИС: Да, ты всегда говоришь, что много пил. Потому что бросил. Ты пил, был ужасным человеком, ты вопил: «мать, ты опять впустила этот грязный, нацистский воздух, мать ты опять получила свои грязные, нацистские брошюрки, мать, ты опять вскипятила грязную, нацистскую воду!» А потом ты бросил пить. Заткнись, ты должен понимать, что это не так. Ты бросил пить и женился. Она пила вместо тебя.

ВИКТОР: Сам заткнись, я был счастлив.

БОРИС: Ты был счастлив, а она — нет. Она так и говорила… (Улыбается, вспомнив что-то другое.) Помнишь, отец всегда говорил, что стремянка загораживает нам вид на улицу? На эту пустынную, замусоренную улицу, по которой идут редкие угрюмые люди, по бензиновым лужам, в свои вонючие помещения, в свои пластмассовые коробки из экзистенциальной смерти. Он всегда говорил, глядя в окно: «такой вид, такой вид пропадает!»

ВИКТОР (слабеющим голосом): Ты плакал громче меня, когда на него упал кондиционер. Если бы он остался жив, то ничего этого не было бы. Он никогда не разрешил бы тебе в меня стрелять, он запретил бы матери видеться с этими нацистами. Отец был хорошим человеком, в меру педантичным, ярко пунктуальным, мягкоулыбающимся и громкоговорящим. Вот когда он погиб, ты ревел трое суток, без остановок. Ты почти ослеп.

БОРИС: От смеха.

ВИКТОР (ещё более слабым голосом, но пытается кричать): Это ложь! Ты — лицемер рецидивист!

БОРИС (ностальгически мотая головой): То была та ещё хохма.

Кто-то трижды перекрестился

Я семь раз включил и выключил свет

И у одинокого рукоблудника

По лопнувшей оконной раме

Разлился убитый

Макбет.

Все мы виноваты. И всегда. Думаю, это когда-то кто-то сказал. Кто-то крайне несимпатичный. Помню, мы ещё глазами встретились. А потом он свалился на бок и умер. Думаю, это был как раз он.

ВИКТОР (стараясь успокоиться): Я мог бы покончить с собой…

БОРИС: Ну так и чего же ты ждёшь?

ВИКТОР: С одной стороны, я мог тотчас же покончить с собой, что было бы выгодно в финансовом плане и несколько упростило бы мои отчаянные решения на случай будущего, которые и так не представляли собой ничего особенного. Но если бы я покончил со мной, то вполне возможно сожалел бы об этом, так как не дал бы себе ещё годик-два на всякий случай, и подобная непредусмотрительность в перспективе вечной инерции сквозь ничто, кажется мне уже довольно мрачной. Меж тем, подавленность ввиду гипотетического сожаления о потерянной возможности всё исправить и даже начать некую новую главу существования, которая могла бы быть исполненной весельем и дешёвыми наслаждениями, никоим образом не отменяла плачевное состояние, в котором я находился в данный момент, размышляя интенсивно о самоубийстве, ведь оно уж точно решило бы проблемы данного часа. Но мысль о продолжении того, что у людей с зачатками воли и силой характера связывается с термином «борьба», в моём случае выглядело нелепо даже в мыслях, поэтому я почти уже склонился к наиболее простому — то есть, тому, которое труднее всего испортить — способу самоинициативного отправления в мир иной, когда сомнение вновь преисполнило каждую пору моего, как казалось ещё секунду назад, конечного решения, и я представил, что неким чудом как-то всё же вырвался бы из той септической ямы, в которой так неуклюже, без тени шарма или комичности, вызывающей сочувствие, барахтался год за годом. Не только это, ведь моё состояние, которое хоть и не выглядит со стороны выносимым, всё же не так уж и плохо и сгодится на месяц-другой, а поспешное решение, которым моя жизнь была бы раз и навсегда, сиюминутно перечёркнута, уж точно не дало бы мне даже шанс всё исправить. С другой же стороны, разве есть смысл что-либо исправлять, если такое вообще возможно, предположим, временно улучшив свой социальный статус и вернув некую самоуверенность, мне удалось бы более-менее бездумно и беззаботно поразлогаться ещё десятилетиями, после которых я совершенно точно, скончался бы в муках ада и подсел на морфий, что было бы совсем неплохо. Но самоубийство, как мне кажется, привело бы к полному исчезновению меня как такового, моя душа растаяла бы гнилью по безжизненным внутренностям и я прекратил бы любой вид существования, уж точно лишённый способности рефлексировать, а тем самым и сожалеть. И вот, придя к решению, иначе это и не назвать, моя мысль задержалась на приятных мелочах, которых я сам себя раньше времени лишу, с одной стороны…

БОРИС (всё ещё копает): Что с одной, что с другой — пшик. Ничего ты не сделаешь, ты просто всю нестерпимую вечность будешь действовать мне на нервы. Как вообще получилось всё это? Мы за всё это время сели, и поговорили, как мы пришли к вот этому, когда наступил тот момент, где всё перевернулось?

ВИКТОР: Ты ещё спроси, было ли что-либо до ЭТОГО.

БОРИС: Могло и не быть.

ВИКТОР: Но было ведь.

БОРИС: Было, но могло и не быть.

ВИКТОР (закуривает): И то правда, чёрт возьми. Но было.

БОРИС: Да, было.

Некоторое время проводят в полной тишине, БОРИС копает, а ВИКТОР курит, сидя на столе. Затем БОРИС резко выпрямляется и беззвучно показывает на что-то в дыре. ВИКТОР не сразу его замечает, но затем шустро подбегает, с сигаретой в зубах, направляет источник света прямо в яму.

БОРИС: В земле лежит тело человека с разорванной губой. Он умер от того, что его сбил трамвай. Красный трамвай с белой полосой. Кто-то скажет, что это даже не трагедия.

ВИКТОР: Это напомнило мне одну историю, когда мой знакомый зашёл в то место, где я сидел. Я оторвал взгляд от чашки и посмотрел на него. Он двигался так быстро, что тёк перед глазами, как содержимое флуоресцентной лампы. Через полторы минуты я уже не был уверен, мой ли это знакомый, если бы не эта его типичная тупоголовая навязчивость.

БОРИС: Многие люди были, есть и будут уродливы.

ВИКТОР: Уродливы и глупы.

БОРИС: Уродливее уродливого, глупее глупого.

ВИКТОР: И я.

БОРИС и ВИКТОР достают из ямы тело ВРЕМЕНИ, которое тут же одной своей рукой отбивается и начинает медленно уползать за заднюю кулису, что должно продлиться как раз до конца пьесы.

ВРЕМЯ: Я смотрело, как умирает буриданов осёл. Потом страшно захотелось высказаться о реальности, но ведь зачем? Реальность — аутосугестивная агония, опосредованная пассивно-агрессивной семиотикой. Реальность можно вбить в стену как ржавый гвоздь, от этого она не станет ни лучше, ни хуже. В реальность можно верить, если представить её себе в качестве бантика на корзине с фруктами. Фактура и функция реальности — в изменчивости её среды обитания. У реальности нет реальных оснований. Это не то же самое, что и смотреть, как умирает буриданов осёл. Реальность не то о чём вы подумали. Кто вы вообще такие? (Не ожидая ответа.) Мне совсем не интересно, не вводите себя в заблуждение.

БОРИС (не обращая внимания, заглядывает в яму): Здесь есть что-то ещё.

ВРЕМЯ: Я всё ещё тут.

ВИКТОР: Что ты наделал? Ничего не трогай, иначе я ухожу, ты и так уже наломал дров, понимаешь, ты уже всё испортил, ты испортил всё окончательно, у нас была ещё какая-никакая надежда, ты сам говорил о слепой вере в чудо, нас кто-то или что-то могло спасти, но ты решил действовать, ты не смог удержаться от того, чтобы что-то делать. И, вот он результат, мы погибнем от невыносимостей, которыми ты нас, поверх всего, окружил. Ещё один твой шаг, и я ухожу. Даю слово.

БОРИС: Куда это ты уйдёшь?

ВИКТОР: Я напишу матери письмо.

БОРИС: Мать давно уже не отвечает на наши письма.

ВРЕМЯ: Я всё ещё не ушло.

ВИКТОР: Она и впрямь нацистская шлюха.

БОРИС (спокойно): Замолчи.

Меж тем, из ямы нарочито бесшумно и осторожно вылезает СКУКА, чья разорванная губа виляет из стороны в сторону, она становится на четвереньки и заползает под стол.

СКУКА: Проблемы с матерью. (Хихикает.)

После каждой последующей смены реплики, персонаж, получающий слово, направляет источник света прямо на собеседника.

БОРИС: Я всего лишь хотел поспать. После всего этого умерщвлённого существования внутри этого герметичного пространства, мне просто хотелось немного вздремнуть. Жизнь, быть может, реальность, стала бременем, мне захотелось избавиться от непрерывности нахождения в этом.

ВИКТОР: И ты начал копать.

БОРИС: Да, я начал копать. Мы так долго не могли заснуть, все наши попытки потерпели неудачу. Мы разговаривали, мы молчали, мы ложились и закрывали глаза, мы бились головами, мы били свои головы о стены, об пол, но сон не приходил, и если бы ты трудолюбиво занимался засечками, то мы, хотя бы, имели бы представление о том, сколько весь этот кошмар невозможностей длится.

ВИКТОР: Я пропустил однажды, запамятовал, а потом было поздно, затем уже не было никакого смысла ни в чём.

БОРИС: Копая, мне казалось, что я достаточно устану и просто потеряюсь сном.

ВИКТОР: Какая, однако, глупая затея.

БОРИС: Мне нужен был отдых от этого.

ВИКТОР (зажигает сигарету): Я тоже очень и очень хочу спать.

ВРЕМЯ: Посмотрите на меня, послушайте меня! Я всё ещё здесь!

СКУКА: Я не могу помочь. (Хихикает.) Ничем не могу помочь. (Хихикает.)

БОРИС: Дай мне сигарету.

ВИКТОР (проверяет): У меня осталась последняя.

БОРИС: Уверяю, тебе больше не понадобится.

ВИКТОР (насмешливо): Неужели, ты собрался мне помочь! Собрался всем нам помочь!

БОРИС: Не надо было откладывать. Впрочем, теперь у нас уже нет другого выхода.

БОРИС запрыгивает на ВИКТОРА и после долгой борьбы скручивает ему руки за спиной, затем, он волочит его к яме и забрасывает туда, под аккомпанемент хихиканья СКУКИ. Лишь голова ВИКТОРА торчит из дыры в полу, а БОРИС пополняет пустоту в ней землёй, так что вскоре ВИКТОР уже не может сопротивляться, он посажен, как кактус в горшок, его подбородок упирается в подложенный БОРИСОМ кусок плитки.

Затем, БОРИС начинает рвать волосы на голове ВИКТОРА до тех пор, пока тот не становится совершенно лысым.

СКУКА хихикает под столом.

ВИКТОР оглядывается в поисках ВРЕМЕНИ, которое, осознав, что его ожидает, в полной тишине, едва слышимо, волочится к задним кулисам.

ВИКТОР направляет лампу в ту сторону, где слышится копошение ВРЕМЕНИ, и некоторое время пытается светом поймать его. Он видит ВРЕМЯ и, хватая его за единственную ногу, тащит ближе к ВИКТОРУ. В любопытстве из-под стола появляется СКУКА. БОРИС неожиданно ловит её висящую губу своей рукой и с лёгкостью отрывает, СКУКА вопит от боли, брызжет кровь. ВРЕМЯ вновь медленно отползает. БОРИС аккуратно накладывает и разглаживает кровавую губу СКУКИ по идеально лысой черепушке ВИКТОРА. СКУКА, всё ещё на четвереньках, отбегает в сторону, теряет сознание и валится под стол, только ноги остаются торчать снаружи.

ВИКТОР (закатывает зрачки): 117
91
84
73
52
40
33
27
10 9 8 7 6 5 4 3 2 1

Настоятель избил его лопатой до смерти.

БОРИС: Я помогу тебе, обрекая себя, Виктор, это самый братский поступок из всех, что только можно представить.

ВИКТОР (говорит довольно быстро, но ясно): Отец любил ставить пластинки с классической музыкой, и слушать их, сидя на диване, выпивая чай, и пролистывая свою большую музыкальную энциклопедию, в зависимости от того, какого композитора он слушал, ту главу в энциклопедии и читал. Шопен — под Ш, Брамс — под Б, Гайдн — под Г, Дебюсси — под Д.

С этого момента их диалоги смешиваются в какофонию, они говорят симультанно.

БОРИС: То, что я с тобой проделал, в данных обстоятельствах, наигуманнейший поступок, который ты никогда не сможешь оценить…

ВИКТОР: …в последний раз, когда нас навещали на этой кухне, я разбил три чашки, после первой, все сказали, что это на удачу, после второй просто смеялись, а после третьей многие плакали…

БОРИС: …благодаря этому куску кожи, волосы твои больше не смогут произрастать снаружи, им придётся расти тебе прямо в череп…

ВИКТОР: …я видел, как мать натирала себя молоком, как она готовила какую-то смесь из яиц и мазала себе лицо, у неё постоянно еда находилась втёртой по всему телу…

БОРИС: …всем известно, что внутри черепной коробки, волосы растут ровно в десять раз быстрее…

ВИКТОР: …моя жена выпрыгнула в окно, хоть я был с нею счастлив, я был впервые счастлив…

БОРИС: …таким образом, они очень скоро начнут стирать тебе все воспоминания…

ВИКТОР: …у нас ведь никогда не было собаки…

БОРИС: …ты будешь выкинут из реальности…

ВИКТОР: …вру, я был счастлив и до неё, я был счастлив, когда у нас была собака…

БОРИС: …никто и нигде…

ВИКТОР: …как её звали?..

БОРИС: …нет мыслей, нет сожалений, человек, который и не человек уже даже, нечто вне времени и пространства, посторонний и безынтересный предмет, выкинутый во вселенную…

ВИКТОР: …моя заветная мечта детства…

БОРИС: …выкинутый богом, никак не меньше…

ВИКТОР: …ах, я пишу прощальное письмо, мой палец на курке не гнётся, всё кажется неправильным, но я не сдаюсь, я напрягаюсь, раз, два, три, жми сильнее, ничего, ничего, ничего страшного…

БОРИС: …для кого-то это может быть наказанием…

ВИКТОР: …всей семьёй едем на природу, кто ведёт себя плохо, того отдадут цыганам, привяжут к дереву, обмажут мёдом, того медведь съест, тот получит розгами по одному месту…

БОРИС: …а для кого-то это будет чем-то большим, ничего серьёзного…

ВИКТОР: …очередное унижение, стоять на похоронах, сдерживающий улыбку, поймать смех, словно пулю…

БОРИС: …а для тебя, Виктор…

ВИКТОР: …телефоны для экстренных случаев…

БОРИС: …а для тебя, Виктор…

ВИКТОР: …не быть последним, не быть худшим, первым на финиш всегда приходит один, так почему же я не…

БОРИС: …а для тебя, Виктор…

ВИКТОР: …ничего достойного того, чтобы за него бороться…

БОРИС: …а для тебя…

ВИКТОР: …туманы…над…рекой…деревня…

сос…

ны…

ду…

бы…

пло…

в…

цы…

ыц…

ле — на — ни — му — мА

за — ёб — за — нг — ез — и — за — ум — ь…

117

ВИКТОР умолкает, агрессивно качает головой, его глаза полуоткрыты, зрачки едва видны.

Приходит в себя СКУКА.

Изредка слышно шарканье по полу тела ВРЕМЕНИ.

СКУКА (выбирается из-за стола, выплёвывает кровь): Что за бред про нацизм? (Хихикает с гримасой боли.)

БОРИС: Прочёл где-то, наверное. Может, ему это рассказала сестра отца, какую-то такую историю. Она всегда выдумывала что-то интересное, что-то морбидное, что-то, во что было сложно поверить, многое из её слов казалось уловкой воображения, слишком реальной для того, чтобы его ясно классифицировать как «выдумку» или «факт». Вам больно?

СКУКА: Больно было вас рожать, уродов. (Хихикает, всё ещё больно. Смачно выплёвывает кровь.)

БОРИС: Простите, мама.

ВИКТОР: Ма-ма…

СКУКА (без конца хихикая): Авгиевы конюшни, как так можно жить, что за дела, посмотрите, что сказал бы ваш отец, ваш непоправимо мёртвый отец, тлеющий в своём невразумительном энтузиазме и по сей день.

БОРИС: Простите, мама, позвольте, я остановлю кровь.

БОРИС делает движение в сторону СКУКИ, но она отступает, всё ещё на четвереньках, потом, убедившись, что БОРИС больше не предпримет попыток телесного контакта, осторожно подходит к ВИКТОРУ.

СКУКА: Что за избавление…

ВИКТОР: Ма-ма…

СКУКА: Борис, ты изуродовал брата.

БОРИС: Он больше не мучается.

СКУКА: Он похож на кактус.

БОРИС: Он никогда не причёсывается.

СКУКА: Он даже в таком состоянии никудышен.

БОРИС: Он всегда не виноват в том, что с ним происходит.

СКУКА: Он не следит за своей кухней, это же настоящий бардак.

БОРИС: Он даже не пытался мне помочь, пока я рыл яму.

СКУКА: Он такой негодник.

БОРИС: Его время прошло, мама, как и моё.

ВРЕМЯ смеётся где-то позади.

СКУКА: Давай не будем преувеличивать, вы всё ещё (Хихикает.) молоды.

БОРИС: Мама, позвольте мне поцеловать вас и пожелать спокойной ночи. Мне неожиданно страшно захотелось спать.

БОРИС целует СКУКУ в окровавленный рот, как прилежный и любящий сын.

БОРИС, который и сам уже весь в крови, достаёт из кармана нож и перерезает себе глотку. Падает рядом со столом, дрыгается несколько мгновений, но быстро замирает.

ВИКТОР: Ма-ма…

СКУКА: Да, Виктор? (Хихикает.)

ВИКТОР высовывает язык.

СКУКА: Да, Виктор?

ВИКТОР машет языком.

СКУКА: Да, Виктор?

Голова ВИКТОРА безжизненно повисает.

СКУКА начинает истерически плакать, падает на колени перед головой ВИКТОРА, обхватывает её, обливая кровью и пытаясь расцеловать, хихикая. СКУКА приподнимается и, крепко схватившись за уши ВИКТОРА, отрывает его голову. СКУКА берёт зубами за ухо голову ВИКТОРА, теперь всё ещё больше заляпано кровью, и на четвереньках убегает под стол, где сворачивается под столом, сжавшись. СКУКА пару раз хихикает и мякнет, голова отделяется от неё и катится по сцене, вывалившись в неё и упав у ног зрителей из первого ряда.

Долгая тишина, лишь, изредка, лёгкое шарканье в тёмной глубине сцены.

ВРЕМЯ (выползая за заднюю кулису): Все спят, лишь время идёт!

Долгая тишина, ничего не слышно.

ГОЛОВА ВИКТОРА (буквально выдавливая каждый слог): Ма-ма… шлю-ха… скуч-но…

КОНЕЦ

январь 2016